Я осторожно перехватила запястье клыками. Ответ ли это? Янгар поймет.

И понял. Остановился и руку убрал.

Несколько мгновений тишины, разодранных голосом неясыти. И вновь прикосновение, нежное, скользящее.

– Мне надо уехать. Пойдешь со мной? – спросил Янгар.

Он присел и, обхватив морду руками, заглянул в глаза.

Пойду.

И нет. Останусь.

Я не хочу быть ручным медведем, удивительно разумным для обыкновенного зверя. И не настолько верю Янгару, чтобы стать человеком. Да и куда уезжать? Вернее, откуда? Мой лес почти безопасен, Горелая башня – дом, который я не хочу покидать. А с Янгаром… Однажды у нас уже не получилось быть вместе. И пробовать снова, довериться…

– Хорошо. – Он уткнулся лбом в мой лоб. – А если я уеду и вернусь сюда, то найду тебя снова?

Пожалуй.

Я готова подождать его.

И буду рада услышать вновь. Его и его громкое сердце, которое мне хочется попробовать на вкус.

Вот только после его ухода я не нахожу себе места. Мне тесно становится в доме моем.

Давным-давно, когда разломанный пополам мир вновь стал целым, он был плоским, как тарелка. И старик Йонхо гонял стадо солнечных оленей от края до края. Мир гремел, прогибался под ударами оленьих копыт и однажды треснул. Провалился в трещину самый большой и красивый из оленей Йонхо, да так, что только рога над землею подымались деревом дивным. Как ни пытался старик оленя достать, не сумел. И, обиженный, увел все стадо на небо – мол, оно попрочней будет.

Говорят, что тысячу лет стояло Оленье дерево, пока однажды не пришел с изнанки мира человек без имени. Он был огромен и черен волосом, а глаза имел узкие и синие. Его кровь и поныне сильна в каждом из аккаев. Срубил тот человек Оленье дерево и построил из него дом.

Так появился первый дом на Севере.

А после и город возник.

Он и вправду был куда меньше тех городов, в которых довелось побывать Янгару. И теперь, подъезжая к холму, укрытому за пеленой дождя, Янгхаар Каапо вспоминал их.

Седые стены и песок, что подобрался к стенам вплотную. Занесенные русла каналов. Старые акведуки, которые каждый год расчищали и укрепляли, но не в человеческих силах было вернуть им молодость. Каменные пустоши старых кладбищ, где среди роскошных каменных гробниц обитали гули и шакалы, и вой их разносился в ночи.

Квадратные дома, защищенные от ветров, и крохотные внутренние дворики, где было место прохладе и тишине. И Хазмат, когда случалось настроение, устраивался под мандариновым деревом и, раскурив кальян, говорил. Он любил толковать о послушании и награде, глотая дым. Голос постепенно становился сиплым, а речь – неразборчивой. Напившись белого дыма, Хазмат замолкал, приваливался к стволу дерева и сидел. А из приоткрытого рта текла слюна, и в этом было что-то умиротворяющее.

Площадь Бейсам, на которой раскинулся самый большой невольничий рынок. Здесь пахнет мясом и розовым маслом. Неторопливо движутся паланкины. Снуют мальчишки-водоносы, и гортанные голоса зазывал мешаются друг с другом.

Грязь рыночных окраин и сладостные ароматы центра, где стоят дорогие шатры. Там особый товар, который не каждому по карману. И этот товар берегут.

– Не вертись, – шипит распорядитель, дергая за цепь. И Янгар подавляет рычание. Он снова на этой площади, и спина привычно саднит, хотя ее три дня натирали маслом, чтобы поскорей сошли следы плети. За битого меньше дадут.

Впрочем, хозяин согласен и на малую плату.

Вот только распорядитель вздыхает: рабы ныне упали в цене, и сильно. Все из-за войны, благородный Кизмет, верно, слышал… Идут и идут караваны, а с ними приходят на площадь Бейсам мужчины, сильные, как волы, и женщины красоты удивительной. И просят за них совсем недорого. Вот есть у распорядителя на примете верный человек, у которого можно прикупить рабов… Нет, не интересует? А жаль. Дешево ведь. Война же рано или поздно закончится, и тогда… Все равно нет? Что ж, как благородный Кизмет скажет. Но и сильные рабы стоят ныне непозволительно мало. А тут мальчишка поротый-перепоротый. И по глазам видно – упрямый, что шайтан, который в песках обретается. За такого и дирхем просить много.

Но хозяин мнет тощие руки Янгара, лезет пальцами в рот, растягивая губы.

Да, мальчишка упрям, но и вынослив. Худой? Зато жилистый! День без воды провел и не поморщился. А упрямство… Любое упрямство лечится. Просто нужен кто-то с твердою рукой и не столь добрым, как у благородного Кизмета, сердцем.

Площадь Бейсам пустеет к полудню. Открываются чайные дома и курильни, в которых звенят фонтаны и царит прохлада. И там, в центре рынка, хозяева спешат укрыть дорогой товар от солнца. Спешат разносчики с прохладной водой из горных ручьев, с зеленым терпким чаем, со сладостями и маслами.

А на окраинах распорядитель тычет палкой в ребра:

– Иди в тень!

Янгу переползает под навес. В клетке осталось пятеро. Один к вечеру умрет, и распорядитель то и дело поглядывает на него, верно гадая – не проще ли сразу добить. Но нет, за раба даден залог, и хозяин не вернет его.

– Как зват малчик? – Северянин тяжело дышит. У него вспухли губы и язык раздулся. Глупец пытался перегрызть веревки, вымоченные в соленой воде. Мало того что не вышло, так распорядитель в наказание запретил поить северянина. Нет, к вечеру воды дадут, но до вечера еще несколько часов, а солнце палит немилосердно.