– Было такое, – согласился Ерхо Ину.

– Дважды.

Воцарилось молчание. Слышно было, как гудит пламя в камине, широком, на всю стену. И похрустывают, рассыпаясь, угли. Железо поет, готовое боль причинить.

– И такое было. Признаю. – Тридуба отошел к столу, накрытому алой скатертью.

Стояли на нем чеканные кубки. И блюда с жареными куропатками, копчеными угрями, паштетом, ломтями темно-желтого сыра. Возвышался в центре кувшин с высоким горлом.

– Виниться не стану. – Хлопнула плеть по краю стола, и зазвенели кубки. – Но я рад, что ты не издох. Глядишь, и выйдет договориться… Где Печать?

Янгар промолчал.

– Опять запираешься? Ну это ненадолго. Спрашивать-то по-всякому можно. И я спрошу, не сомневайся.

Спросит.

Смерть не будет легкой, но Янгар не боится смерти. Вот только маленькая его медведица зря будет ждать. Решит, верно, что Янгар вновь ее бросил…

– Ну?

Плеть Ину обожгла кожу.

– Ты… предатель… – Янгар заговорил не от боли, но потому, что должен был сказать, пока еще может. – Мой отец… тебе верил. Помнишь Сеппу Уто?

Помнит. И не отворачивается, пряча тени в глазах, но прямо глядит, с улыбкой.

– Ты его убил?

– Я.

– За что? – Янгар смежил веки, позволяя себе глубокий выдох. Пальцы впились в скользкую веревку. Натянулись жгуты мышц, поднимая тяжелое тело. Вдох.

И медленный выдох. Ребра сжимаются, еще немного, и треснут, осколками раздирая легкие.

– Змееныш! – Тридуба налил вина, но пить не стал, плеснул на огонь. И зашипели алые угли. – Ты на него не похож! Глаза только, но мало ли черноглазых? А ты умер давно.

Ерхо Ину, разломив куропатку, медленно выбирал косточки, выкладывая на край чеканного блюда. Желтый жир полз по пальцам, и Тридуба пальцы облизывал, причмокивая. Черная его борода лоснилась, а щеки были красны.

– Но выходит, что не умер, приполз назад. Чего ж тебе тихо-то не сиделось? – Ину подхватил с блюда горсть моченой клюквы и, забросив в рот, зажмурился. – Кислая… хочешь? Да нет, тебе не положено.

– За что? – повторил Янгар вопрос.

– А какая разница-то? За то, что нагл был не в меру. Или за то, что думал, будто ему позволено больше, чем мне. Или за то, что силой вашей пользовался безоглядно. Земли мои забрал. Жилы золотые увел. Да и мало ли за что? Змееныш, было бы желание, а повод найдется.

Ерхо Ину снял с пояса кошель, который с тяжелым звоном упал на столешницу, отправил следом кинжал в узорчатых ножнах и палаш, в могучих руках Тридуба казавшийся игрушечным. Неторопливо он расстегнул пояс, широкий, из толстой турьей кожи, которую срезают с хребта еще живого зверя, и пробежался пальцами по серебряным бляхам.

Взвесил в ладони.

– Говори, – приказал.

– Не могу. – Янгар попытался приподняться для нового вдоха. – Не помню. Мал был.

– Врешь.

Пояс отправился на стол. И верно. Слишком он тяжелый, таким и зашибить можно с неосторожного удара. А Ерхо Ину не желает быстрой смерти. Ему в радость упрямство Янгара.

Тридуба снял халат, оставшись в одной рубахе. Она обтягивала могучее тело его, пропитываясь потом, и подмышками расцветали круги. Спереди на рубахе виднелась россыпь алых пятен, не то от клюквы, не то от вина. И Янгар с тоской подумал, что очень скоро эти пятна затеряются среди других.

– Глупец. – Жирная ладонь Ерхо Ину пригладила всклоченные волосы. – Я ж все равно узнаю. Шкуру спущу, а узнаю.

– Спускай.

До него уже спускали…

– Больно будет. – Тридуба взялся за любимую плеть.

– Потерплю.

Терпел.

Боль была рваной. Она отступала, позволяя почти выскользнуть из кровавого тумана, глотнуть воды, которую подносили к губам, осознать себя. То вдруг накатывала душной волной, из-под которой Янгар безуспешно пытался выбраться. Порой он вовсе проваливался в забытье, и тогда Великий Полоз нежно сжимал его в своих объятиях. Живая колыбель змеиного тела дарила прохладу и ощущение надежности. Янгар трогал крупные ромбовидные чешуйки, радуясь тому, что все на месте: ни одной не достанется Ерхо Ину. Иногда Полоз отпускал его в тот, почти полустертый сон, где Янгар был счастлив. И он вытягивался на росистой траве, запрокидывал голову, любуясь небом. А кто-то близкий и родной расчесывал волосы.

– В них столько дыма, – жаловалась женщина с руками, покрытыми золотой чешуей.

– Выветрится. – Янгар ловил эти руки, а они не давались.

И лишь пальцы касались его губ, стирая корку сукровицы.

– Не спеши, еще срок не вышел, – просила она.

Его маленькая медведица? Почему она не желает показаться?

– Видишь? – возражал Янгар, снимая с груди зеленый камень на веревочке. Он подносил его к глазу, а второй прищуривал и голову задирал, до боли в шее. Дыра в камне ловила солнце, и сам он наполнялся ярким, горячим светом. – Теперь лето со мной.