— Не могла. Их там было слишком много. Я продолжала притворяться сестрой Мэри, сколько могла, а прошлой ночью мне представился шанс убежать, и я им воспользовалась.

— Мы вернемся туда вместе.

— Нет. Не получится. Лагерь слишком хорошо охраняется. У меня другая идея. Где наш фургон?

— Я оставил его в городе.

— Тогда поехали туда. У нас не очень много времени. Они могут отправиться за мной в погоню. Я все объясню тебе по дороге.

Вскоре они добрались до города. Коди незаметно проскользнула в фургон и первым делом снова преобразилась в сестру Мэри. Горожане были изумлены, узнав, что ей удалось сбежать из этой страшной банды.

Коди продолжала играть роль проповедницы, пока они не выехали из города и направились к границе. Только тогда она вновь надела свою собственную одежду. Ей осточертели глухие платья с длинными рукавами. Она хотела хоть какое-то время побыть собой. День-два она не станет ни в кого переодеваться, а просто отдохнет. Потом отдыхать будет некогда.

Жизнь Джонатана Харриса превратилась в кошмар, с мучительной монотонностью продолжавшийся день за днем. Он ненавидел фальшивую радость окружающих. С утра его навестил врач и сказал, что он прекрасно поправляется. Прекрасно поправляется! Он же никогда больше не сможет ходить! Что в этом прекрасного? Нет уж, пусть этот лекарь убирается к дьяволу. Долгие недели, прошедшие после налета на банк, были для него сущей пыткой, и никакой надежды, что что-то изменится.

Он сидел в ненавистном инвалидном кресле у окна гостиной и смотрел на улицу, ожидая возвращения Элизабет. Она отправилась в магазин за покупками и отсутствовала уже более часа. Ему не нравилось быть одному. Он хотел, чтобы она все время находилась рядом. Она ведь была его женой и, значит, обязана о нем заботиться. Когда она наконец показалась на улице, он уже кипел от злости. Когда она вошла в дом, он поджидал ее у порога.

— Привет, дорогой, — улыбнулась ему Элизабет.

— Где, черт возьми, ты пропадала? — резко обратился он к ней, едва она закрыла за собой дверь.

— Я же тебе говорила. Я была в магазине.

— Почти час? Почему так долго?

— Я поговорила с мистером Уэйменом. Он передал тебе привет и сказал, что надеется, ты поправишься.

— Уж конечно, надеется, — прорычал он и, схватив ее за руку, рванул к себе. — Когда я велю тебе быстрее вернуться, ты должна так и делать!

— Но, Джонатан, я и старалась вернуться быстрее, — возразила она, пытаясь вырвать руку из его цепкой хватки. — Я должна иногда выходить на улицу и видеть других людей. Не могу же я всегда сидеть взаперти!

— А почему бы и нет? Я же отныне обречен всегда быть взаперти!

— Джонатан, ты ведь знаешь, что это не так. Только нынче утром доктор сказал, что ты можешь вернуться к работе.

При этих словах взгляд его стал холодным как лед, и он еще крепче сжал ее руку.

— Ты думаешь, мне хочется возвращаться в банк, чтобы люди приходили и глазели на меня? Выслушивать их сожаления по поводу того, что я теперь полчеловека? Ну уж нет! Я не стану ярмарочным уродцем для их развлечения!

— Джонатан, отпусти меня. Ты делаешь мне больно.

— С этой минуты ты будешь делать то, что я скажу! — произнес он угрожающим тоном. — Если я велю быть дома через десять минут, изволь быть. Поняла?

— Ты не можешь говорить так всерьез. Это безумие! У меня есть своя жизнь!

— Твоя жизнь закончилась в тот день, когда в меня стреляли. А теперь приготовь мне что-нибудь поесть, да побыстрее, черт побери! — яростно закончил он и отпихнул ее от себя, словно прикосновение к ней стало ему отвратительно. Затем он неуклюже развернул инвалидное кресло и снова стал смотреть в окно.

Жгучие слезы выступили на глазах Элизабет, однако она попыталась говорить спокойно.

— Я не знаю, Джонатан, что с тобой происходит. Ты жив. Тебя не убили. Тебе надо выбираться из дома, встречаться со своими друзьями, а не прятаться ото всех.

— Прятаться? Я не прячусь. Я просто похоронил себя заранее.

— Но доктор сказал, что ты можешь вести почти нормальную жизнь.

Джонатан язвительно рассмеялся.

— Почти нормальную? Да по мне лучше быть зарытым в землю на шесть футов.

— Я не стану хоронить себя вместе с тобой.

Он обернулся к ней с угрожающим видом.

— Женщина, замолчи.

— Ты не тот человек, за которого я выходила замуж.

— Ты абсолютно права, не тот. Я останусь в этом кресле до конца своей жизни.

— Но почему ты не можешь вести себя как прежде.

— Как прежде? — Неистовая ярость исказила его лицо. — Как прежде ходить? Как прежде быть мужчиной? Ты что, не понимаешь, что этого не будет больше никогда? И все это из-за проклятого ублюдка Мейджорса! Я живу лишь для того, чтобы увидеть, как его повесят.