Шрифт:
Пароход причалил к пристани, и пассажиры быстро очистили его, карабкаясь по крутой лесенке. Кривцова и Ракович были из числа первых, очутившихся на набережной. Отбившись от толпы извозчиков, которые, жадно засматривая им в лица, предлагали разного рода экипажи, они решили пройтись раз-другой по саду. Кривцовой казалось, что счастье неимоверно велико, и она хотела как можно дольше знать, что оно – здесь, возле неё, добровольно покорившееся ей, и ждёт только мановения её бровей, её взгляда, шёпота её губ, чтоб всё её существо прониклось им.
– О, Колечка! Какой сад!.. Какой чудный сад!.. Какие статуи!..
Она всему удивлялась как ребёнок, и всему радовалась, и всё хвалила.
– Какие наряды, Колечка!
В саду была ночь, – вверху; но внизу было светло. Они шли по широкой дорожке, увлекаемые потоком пёстрых шляпок и платьев. Вокруг них гудела толпа как рой растревоженных шмелей.
– Колечка, посидим, что ли! – сказала Кривцова, широко раскрывая глаза на чудеса сада. – Ах, Колечка!..
Ракович посмотрел на неё, с наивною гордостью новоиспечённого петербуржца, и сказал улыбаясь:
– Да, Катя… У нас тут культура… Все последние слова техники… применяются немедленно!
Они сели. Тонкий столб поддерживал шар электрической свечки. Другие шары сияли в перспективе. Волна лазурного света расплывалась в тумане. Люди толпились в голубой аллее как тени, постепенно исчезавшие вдали. Огромные деревья сохраняли неподвижность грубо намалёванных декораций. Боги и нимфы белели, стоя на пьедесталах, и, казалось, дрогли от ночного холода. На площадку постоянно выходили пары, бросая далеко пред собой чёрные тени. Направо аллея была погружена в холодный сумрак, сгущавшийся местами как китайская тушь. Ярко неслись откуда-то призывные аккорды музыки…
– Ах, Колечка… Пойдём туда!
– Пойдём, пойдём!
Но они не могли протолпиться. Гуляющие слились в плотную массу в той аллее, где находился ресторан, и где играл оркестр. Публика медленно двигалась, рассеянно глядя по сторонам, нарядная и скучная.
– Вот что… не хочешь ли чаю?
– Да, хочу.
Выпивши по стакану чаю и съевши бутербродов, они как дети взялись за руки и направились к выходу. Теперь аллея была темна и пустынна. Они оглянулись и, видя, что одни, поцеловались.
– Колечка… Колечка!
Её голова упала назад, и горячие губы полураскрылись. Она что-то шептала.
Ракович ещё раз оглянулся. Аллея пустынна по-прежнему. Он крепко обнял девушку. Ветер слегка шелестел листьями, влажный воздух казался удушливым.
– Колечка!.. Колечка!..
Вдруг его рука прикоснулась к чему-то металлическому. Он вздрогнул, хотя не мог сказать, чего именно он испугался.
– Боже мой, Катя… Что это у тебя? – спросил он, сильно сжимая её руку.
– Где? Что?
– Вот…
Кривцова очнулась, поражённая этим вопросом как громом. Розовый сон мгновенно кончился. Пробуждение было так мучительно, что она едва устояла на ногах.
– Револьвер, – сказала она тихо, отстраняя руку молодого человека.
– Револьвер? – переспросил он с возрастающим испугом, чувствуя, как внезапно похолодели её пальцы.
– Да.
Они сделали несколько шагов по аллее.
– Зачем револьвер? – прошептал он после минутного молчания.
Но она не отвечала и беспомощно опустилась на скамейку. Он сел возле неё, тревожно прислушиваясь к биению своего сердца, глядя широкими глазами на её склонённую фигуру.
– Катя, ты что-нибудь задумала?
Она всё молчала. Какой сумрак, какая тьма! Солнечный луч, живительно согревавший её, потух. Чаша, из которой она собиралась пить, разбита, разбита как и прежде. Милые призраки уходили куда-то, в смятении, закрыв лица руками. Ей ясно вспомнилась Варенька, и ей противна была теперь ненависть, разделившая их. Точно тень, сожаление о счастье, которое уже невозможно было для неё, подымалось в её душе. Не Варенька, а что-то другое стояло на дороге к этому счастью…
– Коля, – сказала вдруг Кривцова, – не бойся ничего… Вот смотри…
Она отвязала револьвер и швырнула в кусты.
– Мне он теперь не нужен… Ах, Коля! Но нам надо сейчас же расстаться… Навсегда! Милый Коля, прощай! Забудь меня… Прощай, Коля!
Ракович обнял её и осыпал поцелуями.
– Ни за что, – говорил он, – ни за что! А, Катя, я теперь понимаю!!. Ты хотела убить себя. Я понимаю… Если бы я не бросил Вареньку – ты бы себя убила! Ах, Катя!