Майк проследил, чтобы после службы викарий окликнул Иду, когда она уже стояла в дверях. Приходской священник был мужчина среднего роста, сухопарый, слегка за сорок, с немалой толикой седины. Лицом костляв, глазами добродушен. Он приблизился к ней в облаке развевающихся черных и белых юбок.

— Осмелюсь надеяться, я не слишком вторгаюсь в ваши сокровенные думы, дитя мое, но ваш облик отмечен печатью грусти. Не могу ли я чем-то помочь…

Ида метнула на него взгляд, который, впрочем, вряд ли можно назвать откровенно недружелюбным.

— Все в порядке, благодарю вас.

— В трудную минуту утешение дарит Спаситель, который всегда рядом.

Ида машинально оглянулась. Никого.

— Конечно же, я изъяснялся метафорически, милая барышня. Наши жизни воистину суть лишь метафоры, пока мы не окажемся пред очами Его. Это и есть реальность обетованная. Вот когда мы узреем Его лицом к лицу.

Иду так и подмывало спросить, сколько же затем предполагается стоять и на Него таращиться, однако она просто ответила:

— Боюсь, ничему из этого я не верю. Смерть — жизни венец, тут и сказочке конец.

— А, вот теперь я понимаю, отчего ваш лик столь безотраден.

Они шли по дорожке в сени растений. Розы по правую руку были особенно великолепны. За цветами просматривались могильные камни, часть из которых стояла здесь уже лет триста. На них были высечены слова нежности: «всегда в наших сердцах», «горячо любимый», «супруга вышепоименованного», «никогда не забуду». Те, кто повелел нанести эти надписи, сами успели покинуть сей мир, ушли из памяти последующих поколений.

Томно поглядывая на священника, Ида сообщила:

— Я печальна по довольно приземленной причине. Близкий друг улетел на Марс без меня. Да и я в последний момент отказалась за ним следовать.

— В таком случае вас надлежит похвалить и поздравить, дитя мое, — ответил викарий. На дорожку перед ними выбрался голубь. Едва не угодив под епископальную туфлю, птица тяжело поднялась в воздух. И глазом не моргнув, священник продолжал: — Прокляты те, кто возжелал покинуть мир сей, Господом благословенный. Ибо сказано в Писании: «При наступлении вечера Исаак вышел в поле поразмыслить; и возвел очи свои, и увидел: вот, идут верблюды…» Вот и мы тоже можем возвести очи и увидеть Марс… Но возжелать прогуляться там — это грех. Сей мир даровал нам Всевышний, дабы мы ходили по нему. Ни словом не обмолвился Он о прогулках по неосвященным планетам. О да, у вас вполне есть причина скорбеть по греховному поступку, который допустил ваш друг!

Она простонала как от зубной боли.

— Извините, господин священник, но вы все перевернули с ног на голову. О чем я сожалею, так это о собственном поведении. Вместо того чтобы присоединиться к моему молодому человеку, я уступила меркантильному позыву: как бы не упустить продвижение по службе. Да еще в заштатном банке.

Возле калитки церковной ограды викарий мягко промолвил:

— Приходите еще, дитя мое, помолитесь вместе с нами, и путь ваш станет ясным.

— Увы, мне и так уже ясно: я попросту карьеристка. Но все равно спасибо.

Ида пошла своей дорогой, бормоча про себя:

— О Господи… Хотя дядька вроде ничего.

Среди самых интеллектуально развитых изгнанников на Марсе имелась женщина, которую все звали Вуки. В свое время она была профессором философии в ближайшем к Северному полюсу университете. На Фарсиде ей поручили беспокоиться за ход вещей и записывать свои переживания посредством визгограмм — на случай, если они кому-то когда-то вдруг понадобятся.

Вот она и волновалась за проблему мертворождений, хотя над ней уже работали специально выделенные сотрудники. Не важно, Вуки переживала, даже скорбела, тем более сама оказалась в числе первых, у кого умер младенец. С тех самых пор она внимательно слушала, что на эту тему говорили ее подруги по несчастью.

Более всего ее тревожила покорность судьбе — «так было предначертано», напоминавшая зарождение новой религии.

В тот день Вуки мрачно размышляла над утверждением, прозвучавшем в «Расселасе» Сэмюэла Джонсона. Там принц обращается к некоему мужчине, который скорбит по умершей дочери. Он говорит ему: «Учти, что вещи поверхностные по самой своей природе изменчивы, а вот истина и здравомыслие всегда те же».

Не в силах принять, что здесь Джонсон дал маху, Вуки решила остудить голову прогулкой за пределами поселения. Она предложила своей секретарше пройтись вместе, и теперь та плелась молчком, опасаясь нарушить раздумья начальницы.

Вуки миновала стылый панцирь экструзивных пород, оставив их немножко к северу. Она скучала по своей колли, которую при всей ее сообразительности и любвеобильности пришлось бросить дома. Сейчас было уже общепризнанно, что у собак, кошек и свиней имелся по меньшей мере свой собственный, самобытный разум и интуиция. Теперь наука допускала, что старинные небылицы с говорящими волками и медведями в чем-то были правы и не являлись порождением воспаленного ума. Подобные воззрения частично формировали нынешний интеллектуальный умвельт, сиречь среду знания и понимания. Существенная часть человеческой истории была занята концепциями — другими словами, умвельтами, — которые диктовали поведение людей и при этом сохраняли незыблемость. К примеру, термин «Вселенная» долгое время считался отражением идеи неподвижной Земли, поставленной в центре всего и вся, где звезды были просто светящимися точками в некоем потолке.