— Снаряжение у них неплохое, ничего не скажешь, — так же тихо отозвался Шолохов.

— Главное у них — танки, правда? — зашептал технократ Петров.

— Только не те их снаряжают! — воскликнул Михаил.

— Ты о чем? — спросил Фадеев.

— Пленных видел?

— Ну?

— За что им сражаться? За «жизненное пространство на Востоке»? Они столько уже этого пространства захватили в Европе, хоть задницей ешь. Высокие материи, идейность? Нет у них этого ничего. Надрессированные машины… А столкнутся с настоящей войной, получат по зубам, и просыпается у них из всего человеческого только одно — желание жить. Это не отберешь ни у кого… Только зачем же до этого доходить через войну? Как это сегодня сказал их лейтенант: «Душу в сейф — и ключ в карман до конца войны»…

— Да-а, а без души не повоюешь…

— Как говорил атаман Платов в одном своем приказе? «Мы должны показать врагам, что помышляем не о жизни, но о чести и славе России». А один казак, Ермолай Гаврилов, писал Платову: «В каких-то басурманских бумагах писано, что дивится хранц, как мы, мужики простые в кафтанах долгополых, завсегда им ребра пересчитываем. Ан невдомек тому французу, что он дерется за звездочку, за золото, да за Бову Королевича, а мы деремся за дом, за детей, за широку да за длинну землю русскую». Этим тоже — невдомек…

Подойдя летом 1942 года к Дону, немцы стали методично бомбить Вешенскую, пользуясь при заходах на цель двумя ориентирами — синим куполом церкви и высокой мансардой шолоховского дома. Они отлично знали, чей это дом, и поэтому особенно старались попасть в него. Может быть, среди них были те, кто так охотно раскупал «Тихий Дон» в 1930 году…

Михаил, приехавший домой на побывку после аварии самолета под Куйбышевом, в котором он летел, и лечения в слободе Николаевка, слишком поздно понял, что асы люфтваффе охотятся на него и его близких. Он думал, что его курень — всего лишь одна из обычных целей в Вешенской, не более того. Домашним советовал выходить, как и он, во время бомбежки из дома и ложиться в траву.

8 июля немецкий летчик, сделав круг над Вешенской, закричал: «Хоп! Хоп! Хоп»! — и поднял большой палец вверх: его бомба точно легла во двор шолоховского дома, снеся половину строения. Над взметнувшимся в небо столбом черного дыма взлетели, кружась белым смерчем, тысячи листков — рукописи «Тихого Дона» и «Поднятой целины». Гибель русских богов! В 34-м году книги Шолохова жгли на площадях немецких городов, а теперь герои люфтваффе, добравшись до его логова, уничтожали их черновики! Воистину беспримерна сила германского оружия! Такая судьба ждет всю их варварскую страну! Радость светлоглазого немецкого аса, воспитанного, доброжелательного молодого человека, в жизни своей не зарезавшего и курицы, была бы, безусловно, еще большей, если бы он знал, что убил семидесятилетнюю мать самого «герр Шолохофф».

В 1943 году Михаил был на Западном фронте. Летчик Петр Лебеденко получил задание разыскать его на передовой, в районе села Гроховцы. Он нашел Шолохова в окопчике, вырытом впереди основной траншеи, с двумя солдатами — пожилым и молодым. Пожилой, кряжистый, с густыми рыжими усами, какие были у фельдфебелей старой армии, сидел рядом с Михаилом на снарядном ящике, а молодой, тоже крепко сбитый, плечистый, с белыми бровями, стоял, опершись на ствол противотанкового ружья.

— На войне как повезет, — окая, тихо говорил старший. — Мы с Минькой — сын это мой — воюем уже четыреста шешнадцать ден, и ни царапины… А другой, гляди, и пульнуть-то по фрицам не успел — и уже готов. Вон оно как… Судьба. А ты кто же будешь-то? Партейный инструктор? — поинтересовался он у Шолохова.

— Да, что-то вроде этого, — сказал Михаил.

Усатый, пошарив по карманам, спросил у него:

— Газетки на пару закруток не найдется?

— Нет, я трубку курю, — развел руками Шолохов. — Могу табачку.

— Да табачок-то есть, — вздохнул солдат. — С бумагой на передовой закавыка.

Минька полез за пазуху, достал небольшую книжку и протянул отцу:

— Возьмите, батя. Бумага тут как газетная. Хороша.

Он взял книжку, сердито взглянул на сына:

— Ошалел ты, что ль? Такую книжку — на закурки! Соображать надо, однако. Это все равно что от патронов прикуривать. Такая книжка — оружие!

— Прочитали ведь, — виновато сказал парень. — Два раза…

— Два ра-аза! Учишь вас, учишь… Ты бы мне еще «Тихий Дон» принес на самокрутки! — Пожилой разгладил мозолистой рукой книжку, протянул, не выпуская из рук, Шолохову. — Читал? «Наука ненависти»! Это, милый, такая наука, что без нее нашему брату никак нельзя. Ну никак, понимаешь? И писал эту книжку не простой человек… все знает, однако. Душа у него солдатская, понимаешь? Он по окопам, вот как ты, запросто. Приходит, садится, говорит: «Покурим, братцы? У кого покрепче?» Звание у него, слышь, полковник, а он… Эх, тебе, милый, не понять. Большой он человек, потому и простой… Кто с ним один раз потолкует, век помнить будет. Душа-а… Это я тебе точно говорю.