Шрифт:
— Как раз очень… Слушай, я тут на одном рауте встречаю мужика: очень милый, красивый, обаятельный. Мы смотрим друг на друга, он мне нравится, я ему нравлюсь, вопрос — ответ, оба за, смываемся, идем ужинать, нравимся друг другу еще больше, пожираем друг друга глазами, примеряемся так и сяк и в конце концов оказываемся в постели. У него. Я всегда иду на территорию противника, чтобы можно было слинять, когда захочу. Так удобнее.
— Ширли… — простонала Жозефина, понимая, какие откровения сейчас последуют.
— Ну, ложимся мы, беремся за дело, и я вытворяю с ним всякие гадкие штучки, не буду тебе их описывать, у тебя слишком низкий уровень сексуального воспитания, и тут мужик начинает стенать и бормочет: «Oh! My God! Oh! My God!» [89] — и при этом бьется головой о подушку. Меня это в конце концов достало, я отрываюсь от своих занятий, приподнимаюсь на локте и уточняю: «It’s not God! It’s Shirley!» [90] .
Жозефина горько вздохнула:
89
«О боже! Боже мой!» (англ.)
90
«Я не Боже! Я Ширли!» (англ.)
— Боюсь, я в постели такая кулема…
— Это потому ты отлыниваешь от ночи любви с Филиппом?
— Нет! Ничего подобного!
— Да точно, точно…
— Иногда я и правда думаю, что он привык к умелым женщинам, не мне чета…
— Вот он, источник добродетели! Я всегда считала, что добродетель берется либо от лени, либо от страха. Спасибо, Жози, ты подтвердила мои догадки.
Жозефине пришлось объяснить, что пора закруглять разговор, не то она опоздает на собрание.
— И красавец-сосед с пылающим взором там будет?
— Уж конечно…
— И вы вернетесь под ручку, мирно беседуя…
— Нет, ты озабоченная, честное слово!
Ширли и не отрицала. Нам так мало отпущено времени на земле, Жози, надо пользоваться! А мне, думала Жозефина, когда собрание подошло к концу и жильцы повставали с мест, мне необходимо по вечерам, стоя перед зеркалом, говорить своему отражению: «Сегодня все было хорошо, девочка, я горжусь тобой».
— Вы собираетесь тут заночевать? — спросил мсье Мерсон. — Все уже сваливают…
— Простите… Я замечталась…
— Я заметил, то-то вас слышно не было!
— Упс… — смутилась Жозефина.
— Ничего страшного. Не копи царя Соломона делили!
У него зазвонил телефон, он достал его, и Жозефина услышала, как он сказал вполголоса: «Да, моя крошка…»
Она отвернулась и двинулась к выходу.
Ее догнал Эрве Лефлок-Пиньель и предложил вернуться домой вместе.
— Вы не против пройтись пешком? Люблю ночной Париж. Часто гуляю. Это у меня вместо зарядки.
Жозефине вспомнился человек, который подтягивался на ветке в тот вечер, когда на нее напали. Она поежилась и слегка отстранилась.
— Вам холодно? — участливо спросил он.
Она улыбнулась и не ответила. Воспоминание о нападении всплывало часто, болезненными вспышками. Сама того не замечая, она думала о нем постоянно. Пока человек с чистыми подметками не арестован, он будет сидеть в ее мозгу как заноза, как предупреждение об опасности.
Они пошли по бульвару Эмиля Ожье, вдоль старых железнодорожных путей, и направились к парку Ла Мюэтт. На улице было по-весеннему свежо и ветрено, и Жозефина подняла воротник плаща.
— Ну, — поинтересовался он, — как вам понравилось первое собрание?
— Отвратительно! Не думала, что в людях может быть столько злобы…
— Мадемуазель де Бассоньер часто переходит все границы, — согласился он ровным тоном.
— Это мягко сказано. Она просто оскорбляет людей!
— Надо мне научиться держать себя в руках. Каждый раз наступаю на одни и те же грабли. Ведь знаю ее! И все равно срываюсь…
Он явно злился на себя.
— Мсье Ван ден Броку тоже досталось. А мсье Мерсон! Чего стоили намеки на его распутный нрав!
— От нее никому не скрыться! Но сегодня она что-то совсем разошлась. Наверняка хотела произвести на вас впечатление.
— То же самое сказал мсье Мерсон! Он говорит, у нее на всех досье…
— Я видел, вы сидели рядом с ним, и, похоже, изрядно веселились.
В его голосе прозвучало едва заметное неодобрение.
— По-моему, он смешной и довольно симпатичный, — возразила Жозефина.
Смеркалось, в небе сгустились лиловые тени. Каштаны, радуясь первому весеннему теплу, тянули к небу нежно-зеленые руки, словно прося о ласке. Жозефине представилось, что это великаны, которые купаются после долгой зимы. Из приоткрытых окон доносились обрывки разговоров, музыка, веселый шум, и эти живые звуки странно диссонировали с тишиной безлюдной улицы, в которой эхом отдавались их шаги.