— Можно войти, гражданка? — прошептал Шовелен. — Знаю, сейчас глубокая ночь, но дело не терпит отлагательства.

Он уже стоял на пороге. Свеча за спиной Терезы бросала неверный свет на бледное лицо когда-то знаменитого террориста, придавая ему сходство с хищной птицей.

— Уже поздно, — уклончиво пробормотала она. — Что вам нужно?

— Кое-что случилось, — выдохнул он. — Касающееся вас. И прежде чем поговорить об этом с гражданином Робеспьером…

Услышав это имя, Тереза невольно отступила.

— Входите, — коротко велела она.

Он шагнул вперед, и она, тщательно заперев за ним дверь, повела его в гостиную, где вывернула фитиль лампы и жестом указала гостю на кресло.

— Что у вас?

Прежде чем ответить, Шовелен пошарил в кармане сюртука большим и указательным пальцами, более похожими на когти стервятника, и извлек аккуратно сложенный листок бумаги.

— Когда мы покинули ваш дом, гражданка — пришлось почти нести беднягу Кутона, — я увидел этот клочок бумаги, беспечно отброшенный ногой Сен-Жюста, переступившего порог. Кто-то, должно быть, подсунул его под дверь. Но я всегда обращаю внимание на подобные клочки. Сколько их прошло через мои руки, и иногда они содержали крайне важную информацию. Пока остальные были заняты своими делами, я незаметно нагнулся и подобрал листок.

Шовелен помедлил секунду-другую и, убедившись, что целиком завладел вниманием хозяйки, монотонно продолжал:

— Хотя я был полностью уверен, что эта любовная записочка предназначалась для ваших прелестных ручек, все же посчитал, что как нашедший ее имею некоторое право знать…

— Умоляю вас, гражданин, переходите к делу, — отрезала Тереза, изнемогая от усталости и нетерпения и пытаясь скрыть беспокойство, вновь овладевшее сердцем. — Вы нашли письмо, адресованное мне; вы его прочитали. Полагаю, теперь вы хотите, чтобы я узнала его содержание. Поэтому продолжайте, гражданин, продолжайте! Сейчас три часа ночи и, поверьте, мне не до светских бесед!

Вместо ответа Шовелен медленно развернул письмо и стал читать:

— «Бертран Монкриф — молодой глупец, но он слишком хорош, чтобы стать игрушкой свирепой черной пантеры, как бы прекрасна она ни была. Поэтому я забираю его в Англию, где в объятиях так долго страдавшей и верной возлюбленной он вскоре забудет то преходящее безумие, которое едва не привело его на гильотину и сделало орудием эгоистичных капризов Терезы Кабаррюс».

Тереза выслушала чтение короткой загадочной записки без малейшего проявления эмоций или удивления. Теперь, когда Шовелен закончил чтение и со странной сухой улыбкой передал ей листок, она взяла его и молча перечитала. Лицо оставалось абсолютно спокойным, если не считать слегка поднятых бровей и зловещего прищура глаз, что делало ее удивительно похожей на змею.

— Вы, конечно, знаете, гражданка, — сказал Шовелен немного погодя, — кто автор этого… я бы сказал, наглого послания?

Она кивнула.

— Человек, — мирно продолжал он, — известный под именем Алого Первоцвета. Дерзкий авантюрист-англичанин, тот, кого гражданин Робеспьер просил вас завлечь в расставленную нами сеть.

Тереза по-прежнему молчала. И смотрела не на Шовелена, а на клочок бумаги, который вертела в пальцах.

— Совсем недавно в этой комнате вы отказались протянуть нам руку помощи, — не унимался Шовелен.

Тереза опять не ответила. Разгладила таинственное послание, тщательно сложила вчетверо и спрятала на груди. Шовелен терпеливо выжидал. Он привык ждать, и терпение было неотъемлемой частью его характера. Как и оппортунизм.

Тереза сидела на любимом диванчике, подавшись вперед и зажав ладони между коленями. Голова была наклонена, так что лицо оставалось в тени. Часы на каминной полке за ее спиной тикали с настойчивой монотонностью. Где-то в отдалении пробило четверть четвертого. Шовелен поднялся.

— Думаю, мы поняли друг друга, гражданка, — спокойно констатировал он и, довольно вздохнув, добавил: — Уже поздно. В какой час я буду иметь честь встретиться с вами наедине?

— В три дня, — глухо, словно во сне, ответила она. — В это время гражданин Тальен всегда заседает в Конвенте, и больше я никого не приму.

— Я буду в три, — коротко ответил Шовелен.

Тереза не шевельнулась. Шовелен с низким поклоном направился к порогу. Вскоре внизу хлопнула дверь, возвещая о его уходе.

Только потом Тереза ушла к себе.

В то время как вся Европа находилась в смятении из-за кровавого политического переворота, потрясшего основы Франции, этот маленький уголок Англии почти не видел перемен. Гостиница «Приют рыбака» стояла на своем месте, как в последние два века и задолго до того, как троны пошатнулись и прославленные головы пали на эшафотах. Дубовые потолочные, черные от времени балки, огромный очаг, столы и скамьи с высокими спинками казались немыми свидетелями доброго порядка и традиций, как и блестящие оловянные кружки, пенящийся эль, сверкающая, подобно золоту, медь. Все это яснее слов доказывало прочность процветания и спокойной, размеренной жизни.