— Итак, граждане солдаты… — продолжает Баррас, невежливо поворачиваясь спиной к Шовелену, который, побелев как полотно, бросает последнее зловещее предостережение:

— Предупреждаю, гражданин Баррас, что, уводя этих людей с поста, вы становитесь пособником врага нашей страны и должны будете ответить за это преступление.

Он так убедителен, так тверд и исполнен столь сокрушительной злобы, что Баррас на мгновение колеблется.

— Хорошо, — восклицает он, — я уступлю вам, гражданин Шовелен. Оставлю здесь пару человек до заката. Но потом…

Секунду-другую все молчат. Тонкие губы Шовелена плотно сжаты. Но тут Баррас пожимает плечами и добавляет:

— Я пренебрегаю долгом, идя на это, и ответственность падает на вас, гражданин Шовелен. Вперед, молодцы!

И, не удостоив взглядом своего расстроенного коллегу, идет вниз, сопровождаемый капитаном Бойе и солдатами. На некоторое время воцаряется суматоха: крики солдат, звон сабель и мушкетов, хлопанье дверьми. Потом все постепенно отдаляется в направлении ворот Сент-Антуан. И вновь повисает тишина.

Шовелен стоит в дверях, спиной к комнате и Маргарите, и конвульсивно сжимает кулаки. Силуэты двух оставшихся солдат все еще видны. Они стоят по стойке смирно с мушкетами в руках. Между ними и Шовеленом маячит высокая нескладная фигура мужчины в лохмотьях, покрытых сажей и угольной пылью. Ноги сунуты в сабо, руки вытянуты по бокам, чуть повыше левого запястья краснеет уродливое клеймо, как у заключенного.

Сейчас его сотрясает приступ кашля. Шовелен коротко велит ему отойти в сторону и смотрит на часы церкви Сен-Луи. Сейчас они пробьют семь.

— Итак, граждане солдаты… — командует Шовелен.

И в ту же секунду летит спиной вперед в комнату, теряет равновесие и падает. Дверь мгновенно захлопывается, отделяя его от солдат. С другой стороны комнаты доносится скрежет. Потом — тишина.

Маргарита, затаив дыхание, не сразу понимает, что жива. Минуту назад она готовилась к смерти, и вот теперь…

Шовелен с трудом встает и с яростным криком бросается к двери. Но по инерции пролетает дальше, чем следовало бы: дверь снова открывается, и он утыкается в грудь возчика угля, чьи длинные руки обхватывают его, поднимают и несут, как охапку соломы, к ближайшему креслу.

— Вот так, дорогой месье Шамбертен, — учтиво говорит возчик. — Давайте устроим вас поудобнее.

Оцепеневшая Маргарита зачарованно наблюдает, как грязные пальцы ловко обматывают веревкой руки и ноги беспомощного врага и заглушают рычание его собственным трехцветным шарфом.

Она едва смеет верить глазам и ушам.

Этот уродливый немытый бродяга в рваных штанах, с огромными мускулистыми ручищами, заклейменный как преступник, это…

— Я должен просить прощения у вашей милости. Сейчас я омерзителен.

Ах, этот голос, дорогой, дорогой веселый голос! Возможно, немного усталый, но… звенящий смехом и одновременно по-детски пристыженный! Маргарите кажется, что это ангелы открыли для нее врата рая! Она ничего не говорит… и едва может двигаться. Все, на что она способна, — протянуть ему руки.

Но он не подходит. Зато снимает уродливый колпак и медленно опускается на одно колено.

— Ты не сомневалась, дорогая, что я приду? — шепчет он.

Она качает головой. Последние дни были кошмаром, хотя с самого начала не следовало бояться.

— Ты простишь меня? — молит он.

— Простить? За что?

— Эти дни. Я не мог прийти раньше. Ты была в безопасности. Этот злодей ждал меня.

Она вздрагивает и закрывает глаза.

— Где он?

Муж легкомысленно смеется. И тонкой, покрытой пылью рукой показывает на жалкую фигуру Шовелена.

— Взгляни на него! Ну не забавная ли фигура?

Маргарита осмеливается посмотреть на врага, привязанного к креслу, с замотанным шарфом ртом, и с отвращением отворачивается.

А через секунду она оказывается в объятиях мужа.

— Любимый, через что тебе пришлось пройти, — шепчет она, едва сдерживая рыдания.

Он смеется как школьник, благополучно вышедший сухим из воды после очередной проделки.

— Клянусь, все было несложно. Если бы не мысли о тебе, я бы искренне наслаждался этой последней стадией чудесного приключения. После того как Шовелен приказал заклеймить настоящего Рато, желая легко отличить его от меня, пришлось подкупить ветеринара, чтобы он проделал то же самое со мной. Это было несложно: за тысячу ливров он заклеймил бы собственную мать, а я предстал перед ним в роли ученого, проводящего эксперимент. Он не задавал вопросов. И с тех пор, когда Шовелен оглядывал мою руку, я едва не вопил от удовольствия, видя его довольное лицо.