Шрифт:
– Вот какую благодарность у тебя просить хочу, Тихон Трофимыч… За нее, за дочку…
– Погоди, не так скоро, не рви с места, толково говори, по порядку. Я для Феклуши все сделаю.
– Возьми ее отсюда, увези в город. На глазах девка чахнет, а тут еще всякое… Эх, просил же его, как человека просил – отступись! Выпросил! У меня сердце всякий раз заходится, как на нее гляну. Что ты хочешь – родная кровь!
– Взять-то я ее возьму, – безо всякого раздумья сразу согласился Тихон Трофимович, – а польза будет? Может, она еще быстрей там завянет?
– Да хуже не будет.
– Решено, пускай собирается. Вот церковь освятим и поедем.
– Собраться ей недолго, сундуков с приданым грузить не надо. Спасибо, Тихон Трофимыч, уважаю я тебя и выпить желаю за уважение.
– И тебе, Роман, спасибо.
В гостях Тихон Трофимович долго засиживаться не стал, заторопился домой, где еще дел невпроворот было. Роман проводил его до самой кошевки и, прощаясь, поклонился.
– Ну, будет, – сердито прикрикнул Тихон Трофимович, – нашел великого господина! Трогай, Васька, чего рот разинул!
Васька понужнул Игреньку, и тот с места пошел убористой рысью.
Остаток дня Тихон Трофимович провел в мелких хлопотах. Оглядел хозяйство, сходил в лавку, принял отчет у Вахрамеева, терпеливо выслушал Степановну, которая ему уже по третьему разу докладывала все новости, случившиеся за его отсутствие, поигрался с Белянкой, которая все больше и больше его удивляла: умудрилась залезть в карман шубы, и он обнаружил проказницу лишь на улице. Пришлось до лавки и обратно нести ее в кармане. Чудеса в решете, да и только! Втихомолку Тихон Трофимович сам над собою посмеивался, но ему уже не хватало чего-то, если под ладонью не было пушистого, теплого комочка.
На ночь Белянка расчесала ему бороду, улеглась рядом на подушке, замурлыкала, и Тихон Трофимович под это мурлыканье задремал, успев еще напоследок подумать: «Надо же, как Феклушу несчастье перевернуло, не узнать девку… Ладно, отвезу в Томск, глядишь, развеселится. Как она все-таки на Марьяшу похожа!»
И только проскользнуло вслух непроизнесенное имя, как сразу послышался знакомый и незабытый голос: «Тиша, а какая наша церковь красивая вышла, светится, радуется. Недолго ждать осталось, скоро мы повенчаемся в ней, скоро уже, совсем скоро…»
Тихон Трофимович хотел и дальше слышать этот голос, внимать ему, но голос истончился, сошел на нет и остался только в памяти, накрепко, потому что и утром, проснувшись, он его все равно слышал.
11
И заторопился, прямо на следующий день, Тихон Трофимович с освящением церкви. Первым делом отправился в Шадру, чтобы выяснить – пришел ли ответ на прошение, посланное архиерею, преосвященному Макарию, в котором содержалась просьба назначить в Огневу Заимку священника. Прошение послали давно, но ответ задерживался. Вот и поспешил Тихон Трофимович в Шадру, чтобы узнать – в чем причина?
– Да простая причина, Тихон Трофимыч, – улыбаясь, ответил ему отец Георгий, встретивший его на паперти шадринского храма, – я дела здесь другому батюшке сдавал. Теперь все сдал, поеду к вам, буду у вас служить.
– Надо же! – обрадовался Тихон Трофимович, – вот как славно! И когда ж за вами подводу посылать, батюшка?
– А прямо завтра с утречка и посылайте, Тихон Трофимыч. А уж все остальное на месте обсудим.
На следующий день отец Георгий прибыл в Огневу Заимку, и они втроем, пригласив еще старосту Тюрина, решили, что освящать храм будут через десять дней, в воскресенье. А десять дней для того надобны, чтобы выбрать церковного старосту, подобрать певчих, составить список почетных гостей да и просто отцу Георгию поближе познакомиться с прихожанами.
Все эти десять дней в Огневой Заимке только и разговоров было, что про батюшку Георгия, про новый храм и про торжество в воскресенье, которого ждали все с великим нетерпением. Бабы по собственному почину вымыли, вычистили, протерли, только что не вылизали внутреннее убранство храма, расчистили всю ограду от снега, снежные валы прихлопали, выровняли и украсили по гребням еловыми ветками.
В воскресенье, с утра, нарядными ручейками из улиц и переулков Огневой Заимки народ потек к храму и там, на площади, сливаясь в одно целое, заколыхался, будто внезапно расплеснувшееся озеро. Все поздравляли друг друга и целовались, как на Пасху.
В храме, перед началом службы, Тихон Трофимович и Роман, а следом за ними плотники встали впереди всех и притихли, сами того не ожидая, от красоты и благолепия, которые только сейчас явились перед ними во всей полноте. Отражая отблески множества свечей, горел иконостас, золотом отсвечивали царские врата, а когда зарокотал голос отца Георгия и запели певчие и звук устремился вверх, под купол, людские души устремились следом, отрываясь от обыденной жизни, от забот и тревог, туда, где царствовали свет и радость.