Шрифт:
– Вот, вернулся, как обещал. Какие новости, господин офицер? Все тихо, спокойно?
– Почти что так, – ответил ему Петр, – если не считать появления одной странной особы…
– Какой такой особы? – насторожился Боровой.
– Да скребся ко мне ночью в окно какой-то юродивый, – Петр помолчал, наблюдая за выражением лица Борового, и продолжил: – На вид – бродяга бродягой, но бормочет по-немецки. Я уж не знаю – может, приснилось?
– Приснилось, приснилось, господин офицер! – Боровой упруго вскочил со ступеньки и кинулся в дом. Оттуда сразу послышался его разъяренный крик, перемежаемый матерками.
Хозяин в ответ пытался что-то глухо и невнятно бубнить, но Боровой тут же перебивал его и начинал орать и материться еще громче. Внезапно все стихло, как отрезало, и в наступившей тишине послышался смачный звук увесистой оплеухи.
Боровой выскочил на крыльцо, едва не сшиб со ступеньки Петра и бросился к бане, косолапо раскидывая в беге толстые ноги. Рывком распахнул дверь, согнувшись, нырнул в темное нутро, но тут же вылетел обратно, размахивая пустой глиняной чашкой.
– Затопчу! – ревел он, – затопчу, сволочуга!
И снова – в дом. Хряпнулась об пол чашка, слышно было, как с глухим стуком разлетелись осколки. А дальше, без перерыва, сплошные, хлесткие удары. Истошно заголосила баба. Удары прекратились. Боровой вывалился на крыльцо, изумленно оглядел свой сжатый кулачище и нежно подул на него. А после пожаловался:
– Морда у дурака, как каменна! У-у-ух, господин офицер, дела у нас – хуже некуда! Собирайся, поедем.
– Куда?
– Домой поедем, хватит, попутешествовали!
– А юродивый-то ушел?
– Улетел! На ковре-самолете! Собирайся скорей и не приставай с расспросами, надо будет – сам скажу. Ты же клялся, что нелюбопытный.
Петр не отозвался.
Хозяин, сплевывая кровь с разбитых губ, быстро запряг лошадей, сам отчинил тяжеленные ворота. Делал все это, не поднимая глаз, уперев взгляд себе под ноги.
– И гляди у меня, – обернувшись, размашисто погрозил ему бичом Боровой, – во все шары гляди, иначе я тебе их вышибу!
Хорошо отдохнувшие лошади сразу взяли веселый ход. К вечеру выбрались на тракт и заночевали на первом же постоялом дворе, где беспощадно разбойничали голодные и вездесущие клопы. Петр с Боровым чесались, ворочались и, в конце концов, не выдержав, дружно поднялись еще до рассвета, отказались от чая и выехали на Томск.
Всю дорогу Боровой мычал непонятную песню без слов, о чем-то напряженно думал и время от времени, встряхиваясь, протяжно выговаривал:
– Ничо-о-о, па-а-ря, вы-ы-едем!
19
Поездка с Боровым никакой ясности не добавила – наоборот, еще сильней все запутала. Тихону Трофимовичу с Петром только и оставалось, что теряться в догадках и предположениях. Между тем миновала Масленица, наступал Великий пост и в аккурат накануне Прощеного воскресенья взыграло солнце и обвалилось тепло, да такое напористое, что на склонах томских улиц забулькали первые ручьи. Правда, утром придавил морозец и улицы зазвенели хрупким ледком, но солнце поднималось яркое и уже по-весеннему веселое. Сосульки на крышах дружно ударили гулкой капелью; воробьи, пережившие зиму, захлебывались в радостном чириканье. В прохладном, звенящем воздухе ядрено пахло конским навозом.
Всякому знающему человеку было ведомо, что еще десяток таких дней – и тракт расквасится до голой земли. Боровой заторопился, назначил время отъезда, и начались спешные сборы. Ехать решили на двух одинарных подводах, третьего коня брали для запаса, на всякий случай, пускай бежит в поводу без груза. На двух санях, стоящих во дворе, основательно укладывали топоры, пилы, веревки, гвозди, скобы, таганок, котел… – Боровой сам следил, чтобы ничего не забыли.
– В буреломе просить не у кого будет, там одна надежа – на самих себя, – приговаривал он и хитровато при этом ухмылялся.
На другие сани укладывали съестное: сушеную рыбу, вяленое мясо, чай, соль, сахар…
– Как там сухари, поспели? – спросил Боровой у Петра, и тот отправился в нижнюю половину дома, чтобы узнать у Феклуши – готовы ли сухари. Их собирались насушить мешка три, с запасом.
Узкие деревянные ступеньки вели вниз. Там стояла большущая, как беременная корова, печь, столы, лавки, и тянуло отсюда всегда теплом, запахами жареного и пареного, а так как дверь из-за жары частенько оставляли приоткрытой, то запахи эти выползали во двор и были настолько соблазнительны, что хочешь не хочешь, а сглотишь слюнку, сам того не замечая. С недавних пор Петр стал наведываться сюда все чаще и чаще. Особый уют, царивший здесь, обволакивал его неведомым доселе спокойствием; временами ему даже казалось, что он наяву задремывает, ни о чем не думая, ничего не вспоминая из прошлого и ничего не загадывая на будущее. Феклуша проворно хозяйничала, изредка и украдкой поглядывала на него, а он, придвинув табуретку поближе к зеву печки, не отрывал глаз от плавно загибающегося пламени, беззвучно ускользавшего в дымоход. На лице шевелились алые отсветы, и казалось, что Петр вот-вот истает, исчезнет…
Сегодня печь уже протопилась, и из ее жаркого нутра Феклуша доставала железные листы, на которых прокалились до звона широкие, с мужичью ладонь, сухари.
– Сейчас, Петр Алексеич, – опережая его вопрос, заторопилась Феклуша, – вот охолонут маленько – и ссыплю, вон и мешки готовы.
От печного жара она разрумянилась, глаза блестели, на лбу металась пушистая прядка волос, выскользнувшая из-под платка. Под просторной обыденной кофточкой колыхалась высокая грудь, и Петр, сам того не замечая, невольно загляделся. Словно почувствовав его взгляд, Феклуша обернулась, спросила: