– А ты чего не спишь?

– Как можно, Тихон Трофимыч! – Васька даже сделал вид, что обиделся. – А вдруг понадоблюсь.

– Ну, коли не спишь – ступай за мной.

И Тихон Трофимович первым выбрался на крыльцо.

Ночь стояла лунная, звездная. Земля, как обычно бывает ранней весной, пахла влагой, недавно стаявшим снегом. На улицах покачивались, как зыбкие полотнища, фиолетовые тени. В окнах светили еще кое-где огоньки, иногда запоздало стукала калитка и на стук разом отзывались беспокойные в это время собаки.

Шел Тихон Трофимович без всякой цели и стараясь ни о чем не думать. Шагал, твердо ставя ноги в сапогах на мягкую, беззвучную землю, глядел на улицу, смутно видную в лунном свете, и убеждал самого себя, что беспокойств никаких нет, что все обстоит ладно и можно ни о чем не тревожиться. А оказалось – шиворот навыворот. Об этом подумал Тихон Трофимович, когда остановился напротив дома Романа и уперся в запертые ворота. Вот, оказывается, куда его притянуло.

Но стучать и будить хозяина Тихон Трофимович не стал, представил печальный, с немым вопросом – может, какую новость принес? – взгляд Романа и повернул обратно. Не было у него никаких новостей от Феклуши с Петром, а была только одна душевная маята и тоска.

Когда вернулись домой и уже поднялись на крыльцо, Васька, до этого молчавший, простодушно спросил:

– А мы куда ходили-то, Тихон Трофимыч? Зачем?

– За вчерашним днем, – буркнул ему в ответ хозяин.

Собрался он и сходил к Роману только через несколько дней, когда проводил обратно в город Дидигурова, который на прощанье все увещевал его в Огневой Заимке не задерживаться. Тихон Трофимович согласно кивал головой, а сам досадливо думал: «Да отбывай ты скорей, тарахтелка, дай от тебя передохнуть!» И, выпроводив компаньона, действительно, вздохнул с облегчением.

В тот же день, после обеда, и пошел к Роману. Хозяина застал за сборами: на широкой лавке аккуратно разложен был плотницкий инструмент, а сам Роман запихивал в большой мешок свою небогатую одежонку.

– Вот и ходи к такому в гости: ты к нему в дом, а он – из дома. Куда собрался?

Роман поднял голову, долго вглядывался, словно не узнавал Дюжева, наконец кивнул и пригласил:

– Проходи, Тихон Трофимыч, присаживайся. А я задумался… Собираюсь вот… Посыльные позавчера были, алтайские, зовут церковь ставить, наша им шибко поглянулась. Подумал-подумал, да и согласился. Все-таки в деле веселее, глядишь – и дни быстрей побегут. Теперь вот собираюсь; правда, мне собраться – только подпоясаться…

– А я шел – думал, у тебя какая весточка про Феклушу с Петром. Сам понимаю: была бы – так сказал бы давно, а все надеюсь.

– Нету весточки, Тихон Трофимыч, нету… В этом и печаль вся…

– Ладно, вся не вся, а будем надеяться. Когда отправляться-то думаешь?

– Завтра. Они, алтайские, к обеду и подводу обещали прислать. Соберусь сегодня, а завтра потихоньку тронусь.

Нет, не получалось задушевного, как раньше, разговора. Будто совсем чужие, сидели они друг перед другом и тяготились, не зная, о чем говорить. И попрощались холодно, невесело. Тихон Трофимович медленно побрел домой и, когда добрался до своей спаленки, сразу же завалился спать, и сон его настиг тяжелый, душный, непонятный. Что снилось – он и вспомнить не мог, только одно осталось в памяти – большой розовый шар катился по пустой дороге.

«Приснится же дребедень всякая… – досадовал Тихон Трофимович, поглядывая в окно, за которым уже собирались сумерки, – и чего меня на дрыханье растащило, теперь ночью буду глазами в потолок лупать… Ох, грехи мои тяжкие!»

Но спать в эту ночь Тихону Трофимовичу не довелось совсем по другой причине. Вечером, когда уже стало смеркаться, в ворота кто-то громко затарабанил. Белянка, сидевшая на груди хозяина, торчком поставила ушки и насторожилась, словно почуяла что-то тревожное.

– Ну-ну, не бойся, – Тихон Трофимович погладил свою любимицу по макушке, бережно ссадил на пол и поднялся, чтобы узнать – что за гости явились на ночь глядя.

Оказалось, что пришел староста Тюрин. Непохожий на самого себя и донельзя растерянный, даже большущая окладистая борода и та была взъерошена и будто сдвинута набок. В руках – бумага, свернутая в трубочку, и он перекладывал ее из ладони в ладонь, словно она обжигала кожу и не было никакого терпения держать ее.

– А я уж думал – варнаки какие нагрянули, так шибко в ворота долбятся, – пошутил Тихон Трофимович.

Но поздний гость на его шутку не отозвался; не здороваясь и забыв лоб перекрестить, он прошел к столу, выкрутил до отказа фитиль в лампе, отчего в спаленке стало светло, как днем, и грузно шлепнулся на стул, будто шматок сырого теста.

– Тут покруче забота навалилась, Тихон Трофимыч, така забота, что варнаки по сравненью с ей – тьфу, семечки! – Тюрин перевел дух, выложил на стол бумагу и шепотом, оглянувшись, выговорил: – Царевич к нам едет…

– Куда? В Огневу Заимку? – опешил Тихон Трофимович.

– В том-то и дело, что через нас поедет. В волости я седни был, в Шадре, по вызову, начальства нагрянуло видимо-невидимо, настращали и бумагу вот выдали. Велено на сходе ее зачитать, ну и сделать все в точности, как там прописано… – Тюрин помолчал, со свистом потянул носом и вздохнул: – Не было печали… Ты уж, Тихон Трофимыч, пособи мне, ты человек бывалый, со всяким народом видался, не то что я – тележного скрипа пужаюсь…