За ложком тянулась дорога, ведущая на дальние дюжевские покосы, и вот на этой дороге зоркая Глафира разглядела сначала телегу с седоками, а после, приглядевшись, различила в ней Митеньку, о чем тут же и оповестила Устинью Климовну.

– Дак он, вроде, и не собирался, может, случилось чего? – Устинья Климовна из-под ладони старательно вглядывалась в приближающуюся телегу и, чем дольше вглядывалась, тем суровее поджимались сухие губы – в телеге, теперь уже и полуслепой мог полюбоваться, сидели Роман с Феклушей, Васька правил, а на самом задке, болтая ногами, примостился Митенька. Ой, не по душе была эта картина Устинье Климовне! Отвернулась от дороги, легким шагом прошла под навес и подала голос:

– У нас теперь как – без особого приглашенья за стол не садятся?!

Расселись. А тут и Митенька подоспел – веселый, улыбчивый, уши, пельменями торчащие, и те, кажется, светятся от довольства. А от чего оно происходит, тут особого ума не требуется, чтобы догадаться, – все на лице нарисовано…

– Здравствуйте, маменька, здравствуйте, братчики, я на подмогу к вам! – голос у Митеньки звенел, и улыбка не сходила с курнопелистого лица.

– С саламатой мы и сами управимся, без помощников, – хохотнул старший Иван и подмигнул братьям: – Так или не так?

– Так! – дружно подтвердили Павел и Федор, радуясь приезду Митеньки, которого все любили, как любят во всякой доброй семье последыша. А тот принялся рассказывать, что сегодня всех плотников сам Дюжев на два дня на покос отправил. После, говорит, наверстаете, а уж нынче езжайте, сорвите охотку. Роман тоже на дюжевский покос поехал, а вечером туда и сам Тихон Трофимыч собирался отправиться.

– Как я погляжу, у Дюжева, видно, ворота для тебя медом смазывают, – сурово оборвала его рассказ Устинья Климовна.

Митенька осекся и принялся за саламату. Больше разговоров не говорили – обедали. После саламаты разлили чай, заваренный смородиновыми листьями, и за чаем Устинья Климовна ни с того ни с сего принялась рассказывать о том, что вчера, когда она свой покос объезжала, случайно заглянула к соседям Коровиным:

– Добры хозяева, добры, все у их справно, поглядеть – душа радуется. А старшуха, Мария-то, налилась, прямо как яблоко. Кислым молоком давай угощать, с обхождением, с почетом… И на телегу подсобила забраться, когда я уезжала… Работящи они, Коровины, работящи…

Митенька поперхнулся чаем, лицо обнесло алой краской до самого кончика курносого носа. Старшие братья примолкли, слушая маменьку, сразу смекнули: неспроста она вчера к Коровиным заворачивала, это ж какой крюк надо было делать – версты три, не меньше.

Устинья Климовна, как ни в чем не бывало и ничего не замечая, свое гнула:

– Баска старшуха-то у Коровиных, баска…

Митенька снова закашлялся. Устинья Климовна посоветовала:

– Ты подуй на чай-то, подуй, чего живьем кипяток глоташь, обожгесся… Когда кислым молоком-то угощала, то и хлебца подала, добрый хлеб, добрый… «Мать, – спрашиваю, – стряпала?» – «Нет», – отвечает, – я, – говорит, – хлеб пеку»… Ой, совсем памяти не стало, обещала им серянок отправить, у их малые баловались, в костер серянки уронили, спалили. Митрий, допивай чай, после доскочи до Коровиных, отвези серянки, а я пойду подремлю, однако…

Она прошла в свой махонький шалашик, отдельно для нее поставленный, пошуршала там и затихла.

Все, кто за столом остался, понимающе переглянулись: не первый год вместе жили, знали, что означает поездка Устиньи Климовны к Коровиным. Означала она одно – невеста для Митеньки выбрана.

– Ну, чего скис?! – Павел, сидевший ближе всех к Митеньке, хлопнул его по плечу, – теперь тебе никакой варнак не страшен, только скомандовал и…

Договорить Павел не успел, потому как братья и снохи дружно захохотали, понимая его намек.

Семен Коровин – мужик в Огневой Заимке известный. Махонький, кривоногий, чернявый, проворный, как жук-скоробей; про таких говорят, что они с шилом в заднице родились. Невесту ему покойный родитель подыскал издалека, аж из-под Мариинска, там и свадьбу играли. И вот возвращаются молодые в Огневу Заимку, народ к коровинскому дому сбежался, любопытство разрывает – какая она, эта краля, за которой столько верст киселя хлебали? Первым из саней, как живчик, Семен выкатился, а следом за ним вышагнула и выпрямилась – любопытный народ только и смог, что ахнуть, – невеста. Семен, даже если на цыпочках прискакивал, все равно ей до плеча не доставал. Но и это не все. При огромном росте и могучей дородности оказалась она еще и красоты диковинной, будто сошла с картинки: карие глазищи с поволокой, пушистые брови над ними дугами изогнуты, на круглых щеках румянец играет и ямочки от улыбки. Губы спелые, алые…

Ахнув, народ долго молчал – разглядывали. Наконец, какой-то шутник опамятовался:

– Семен, а целоваться как будешь, тебе ить не достать?

– Тебе не достать, – сразу нашелся Семен, – а мне – за милу душу. Настя, цалуй меня!

Красавица царственно согнулась широким станом, словно в поклоне, притянула к себе низенькое кривоногое сокровище и расцеловала.

Народ во второй раз ахнул.

А Семен, губы облизывая, будто меду поел, горделиво повернулся и сообщил шутнику:

– Надо будет, я и табуретку поставлю!