Из соседнего купе глазела на нас чья-то физиономия в тюбетейке, подмигнула маслеными глазками: «Здорово!» За перегородкой нетерпеливо застучали костяшками о крышку чемодана, раздался рев голосов: «Ход!» — соседи играли в домино.

— Теперь это все ни к чему, так только старым друзьям покажешь, — заметил Савчук.

Старшина, должно быть, сожалел, что нельзя показать здесь второй коронный номер. Никто у нас в дивизионе не умел так играть двухпудовыми гирями, как Савчук. Широко расставив ноги и раскачиваясь, он подбрасывал и ловил одной рукой ни много ни мало вес полной солдатской выкладки.

Мог бы он показать и еще один номер — стойку жимом на кистях, которую часто демонстрировал во время уроков «физо» или перед вечерней поверкой. Старшину всегда уважали за его силу. Но сейчас мне стало жаль Ивана: его номер с пятаком я уже видел в лучшем исполнении, когда было Ивану немногим больше двадцати пяти лет. Так же, как и раньше, вздувались мускулами сильные руки; его, Ивана, был победный взгляд, устремленный на зрителей, только лицо стало теперь не юношеским, а лицом зрелого мужчины, которому, увы, пошел пятый десяток.

На запястье руки у него белел шрам — след пулевого ранения, полученного в те времена, когда мы две недели сидели в гранитных валунах Карельского перешейка под непрерывным минометным и пулеметным огнем. В этом маленьком шраме я увидел нашу боевую молодость. Такой молодости не было у солдата Романова. Ромашку, как и старшину, демобилизовали по указу о сокращении армии. Но различны были их судьбы.

Я вспомнил, как зимой сорок второго года мы с Иваном были в командировке и заехали в его село. Иван рвался домой узнать, что случилось с родными, от которых он не получал известий. На том месте, где стоял дом Савчука, встретили нас ползущие по пустырю белые змеи поземки. Струи снега огибали груды битого кирпича, шуршали в сухих стеблях репейника, лизали камни торчащей из развалин печи. Метель равнодушно заметала двор, знакомый Ивану с самого детства. Из-за печной трубы вылетела ворона, испуганно каркнула, захлопала крыльями. Какая-то тряпица, зажатая между кирпичами, колеблясь, гудела на ветру. Иван вырвал ее из снега, зачем-то сунул в карман. Это все, что осталось ему от прежней жизни. С тех пор единственным домом Ивана был наш артиллерийский дивизион.

Романов внимательно следил за старшиной. Видно, его взгляд подогревал Савчука. Свой коронный номер он показывал не ради меня, а ради этого интеллигентного вида юноши с книжкой — учебником электроники в руках.

— А покажи-ка, сынку, что ты умеешь? — воскликнул старшина и, хлопнув Романова по плечу, быстрым движением обхватил его шею и заломил назад руку с книжкой. Романов, как говорится, и пикнуть не успел: сказалась тренировка старшины-разведчика.

— Самбо преподаю вот этим желторотым, — показывая ровный ряд крепких зубов, пояснил Иван. — В общем, преподавал, — добавил он. — Проси пощады, академик, не то морским узлом завяжу…

Романов молча барахтался, стараясь вырваться из цепких лап старшины.

— Ладно уж, — сказал Иван, но только он разжал руки, как Романов едва не нанес ему удар ребром ладони по выступающему кадыку. Иван быстрым движением отвел его руку.

— Видал! — с гордостью заметил он. — Кое-чему я их все-таки научил… Давайте-ка, братцы, выпьем по-фронтовому за счастливую встречу. (Час назад, увидев меня в окне вагона, он спрыгнул с платформы догнавшего нас воинского эшелона и вместе с Романовым ввалился в мое купе.)

Поставив рядом три стакана, Иван отвернулся и на слух налил ровно по сто граммов водки в каждый стакан, ни капли больше, ни капли меньше. В этом тоже был особый шик фронтового старшины, на всю жизнь усвоившего привычку делить строго поровну все, что можно съесть и выпить.

— Вот это тренировочка! — с восхищением протянул заглядывавший к нам из соседнего купе толстяк в тюбетейке, как видно, любитель поживиться за чужой счет.

— Давай стакан! — властно сказал Савчук и так же, не глядя, налил толстяку точно отмеренную порцию водки.

— Я считаю, сила у вас исключительная, — подсаживаясь к нам и с благоговением принимая стакан, проговорил толстяк. — Ежели перед публикой выступать, из этих, хе-хе, пятаков большие рубли выжимать будете.

— Перед публикой, говоришь? — помрачнев, переспросил Иван. — Рубли выжимать? А это ты видел? — Он рванул на себе рукава гимнастерки. — Вот она, вся тут история с географией Великой Отечественной войны!

Иван протянул покрытые шрамами руки.

— Березина! Волоколамск! Карельский перешеек! — показывал он голубые и розовые рубцы. — А это, дорогой товарищ пассажир, — распахнул Иван ворот гимнастерки, — бывшее логово фашистского зверя, немецкая столица Берлин!

Словно стыдясь своего порыва, он нахмурился и аккуратно застегнул гимнастерку.

— Уйди! — бросил он толстяку.

Толстяк, опрокинув стаканчик в рот и торопливо пробормотав: «Ваше здоровье», мгновенно исчез.

— Вот, — с горечью проговорил Иван. — Всякая мразь теперь в советчики лезет!