— Тут я обитаю, здесь мое постоянное жилье, — объяснил он, взяв под руку Никиту Родионовича.

Дворик был небольшой, но чистый и уютный.

Маленький самодельный хауз окружали кусты цветущего золотого шара, на круглой клумбе среди пышных астр красовались бархатистые розы; дорожка, ведущая к дому, была усажена уже утратившим свои цветы касатиком.

Под тенистой шелковицей стоял низенький столик, по обе стороны его были постланы ковровые дорожки.

На столике лежали дешевые конфеты в крикливой обертке, горкой возвышались виноград и персики, а у самого края стола примостилась стопка лепешек.

Саткынбай вынес из дому два фарфоровых чайника, уселся у стола, вытер полотенцем пиалы и разлил чай.

— Вы мне все-таки расскажите, — попросил Саткынбай, — почему Юргенс вдруг решил покончить с собой?

Никита Родионович пожал плечами, поставил пиалу на стол. Трудно ответить на такой вопрос. Он и сам толком не знал, что побудило Юргенса застрелиться. Видимо, другого выбора не было: гитлеровская Германия оказалась на краю пропасти.

— И вы видели, как его хоронили? — продолжал интересоваться Саткынбай, подливая себе и Ожогину чаю.

— Видел собственными глазами, как опускали в могилу, засыпали землей, как плакала его жена.

— Вот жену его я не знал, — признался Саткынбай и покачал головой. — А все же он дурак! Не рассчитал. Теперь такие, как он, нужны там, в Западной Германии. Им американцы дали работу, и они неплохо живут.

— А вам откуда это известно? — усмехнулся Ожогин.

— Как откуда? — удивился Саткынбай. — Из печати, а потом, я регулярно слушаю «Голос Америки», «Би-би-си». Иногда даже слышу кое-какие знакомые фамилии. Я ведь почти всю Германию исколесил, десяток лет в ней пробыл.

Во дворе никто не показывался. В уголке на нашесте петух ворчливо подталкивал курицу, усевшуюся на ночевку. Солнце заходило, лучи его скользили по железной крыше аккуратного домика. На ступеньках, у входа в дом, играла кошка с котятами.

«Кто же здесь живет? — размышлял Ожогин, слушая Саткынбая. — И действительно ли это квартира Саткынбая?»

А Саткынбай, развлекая гостя, пространно рассказывал о своем пребывании в Германии, о легкой и сытой жизни без тревог и волнений, о том, как он усердно совершенствовался в русском и немецком языках, как гитлеровская разведка ценила и опекала его.

Никиту Родионовича все это мало интересовало. Он надеялся услышать о лице, которое руководит Саткынбаем и должно руководить им, Ожогиным.

Но Саткынбай даже вскользь не упомянул ни об одном из здешних своих знакомых, и Ожогин утвердился в своем первоначальном мнении, что Саткынбай ограничен функциями обычного связного, а о деле с ним будет говорить кто-то другой.

Время бежало незаметно. Саткынбай взглянул на часы, извинился и сказал Никите Родионовичу, что оставит его на несколько минут.

Хозяин скрылся в доме и возвратился минут через десять. Беседа и чаепитие возобновились.

— Кто этот шофер? — осведомился Никита Родионович.

— А что?

— Он мне показался странным и очень угрюмым.

— Абдукарим всегда такой, и вы можете не удивляться. Я с ним познакомился в прифронтовой полосе: он был в плену у немцев. Это ведь его дом. Он живет с матерью-старухой. И меня у себя пристроил. Он хороший человек, умеет молчать, но вот, кажется, хочет сделать глупость…

— Какую? — полюбопытствовал Ожогин.

— Жениться думает. Невеста уже есть. Я его отговариваю, но не помогает. Мать на его стороне: она стара, и ей выгодно иметь в доме молодую хозяйку…

За весь вечер Саткынбай так и не сказал ничего существенного.

— Собственно, зачем вы меня сюда пригласили? — поинтересовался Никита Родионович.

— Так нужно, — пояснил Саткынбай. — Я имею поручение показать вам этот дом. Не исключено, что вам придется бывать здесь не раз.

Наконец беседа окончилась. Саткынбай назначил день, место и время для новой встречи и пояснил, как она произойдет. Видимо, Ожогину вновь предстояло провести время в компании Саткынбая с его никчемной болтовней.

Абдукарим ждал Ожогина в машине на улице. Пыльная дымка висела над городом и сливалась с темнеющим небом.

«Хорошо, что хоть узнал второго мерзавца», — подумал Никита Родионович, искоса поглядывая на шофера.

Довезя Никиту Родионовича до центрального парка, Абдукарим остановил машину и открыл дверцу. Как и в прошлый раз, он не произнес ни одного слова.

«Этот тип, — решил Ожогин, — пожалуй, почище Саткынбая. Хорошая выучка».

Майор Шарафов в беседе с Никитой Родионовичем поинтересовался лишь одним: