Шрифт:
— Нет другой кандидатуры! — с досадой произнес Кривовяз и отвернулся. — Зови-ка лучше Сашутку.
Начальник разведки поднялся с земли и ушел.
…Через минуту Сашутка уже сидел против командира бригады и начальника разведки.
— Значит, ты хорошо помнишь, у кого мы ели в последний раз вареники с вишнями? — спросил Кривовяз.
— Помню отлично. Это на той улице, где была автобаза Потребсоюза.
— Правильно.
— А угощал варениками ваш родич, музыкант…
— Не музыкант, а настройщик музыкальных инструментов.
— Понятно.
— Документы у тебя будут хорошие, нарядишься под полицая… Особенно опасаться нечего.
— А я не из робких, — уверенно произнес Сашутка. Кривовяз склонился к карте, которая лежала на траве, повел пальцем.
— Выйдешь на большак, по большаку — до железной дороги, а потом опять лесом и лесом до самого города. Так ближе.
— Точно, — подтвердил Сашутка и внимательно взглянул на карту.
— Придешь к Изволину, спроси: «Когда будут вареники с вишнями?» Понял?
— Понял.
— Если будет возможность, принеси оттуда письмо. Если нет — заучи и запомни хорошенько все, что скажет Изволин. Иди одевайся, время не ждет.
4
Завтрак уже окончился, хозяйка молча собирала со стола посуду, но Ожогин и Грязнов не поднимались со своих мест. Андрей просматривал газеты, изредка позевывая. Вчерашнее занятие у Зорга затянулось допоздна, и Андрей чувствовал усталость. Ожогин наблюдал за хозяйкой и выжидал, когда она наконец удалится.
Непогожие дни, говорившие о приближении зимы, наводили на Никиту Родионовича грусть. Он все чаще и чаще чувствовал тоску по людям, которых недавно оставил. Тяготило неопределенное положение, в котором они оказались. Удивляло, что Юргенс не проявлял никаких признаков нервозности, хотя война шла к концу.
— Просто непонятно! — произнес уже вслух Ожогин, когда хозяйка наконец вышла из комнаты.
— Что непонятно, Никита Родионович? — спросил, не отрываясь от газеты, Грязнов.
— Почему майор Юргенс равнодушен ко всему?
— К чему?
— Армия гитлеровцев терпит поражение, а господин Юргенс спокоен. Больше того: он проявляет заботу о нас с тобой — о своих будущих кадрах, — словно никакая опасность Германии не грозит.
Грязнов внимательно посмотрел на Ожогина. Действительно, чем объяснить поведение Юргенса?
— Может быть, у немцев есть какое-нибудь секретное оружие, на которое они возлагают надежды? — нерешительно высказал свое предположение Грязнов.
— Едва ли! — бросил Ожогин и зашагал по комнате. — Если бы оно было, они давно применили бы его. Тут что-то другое.
Ожогин остановился и посмотрел на Грязнова долгим взглядом, будто на лице его друга был написан ответ на возникший вопрос.
— Зачем им нужны сейчас мы и подобные нам? Зачем? Это необходимо понять: нельзя идти с закрытыми глазами.
— Нельзя, конечно, — согласился Андрей и стал снова просматривать первую страницу немецкой газеты.
— Мне думается, — заговорил опять Ожогин, — что здесь дальний прицел… — Он остановился у окна, по стеклу которого бились, словно просясь в тепло комнаты, ветви яблони. — Не кажется ли тебе, что Америка и Англия умышленно тянут с открытием второго фронта?
Андрей отложил газету и вопросительно посмотрел на Ожогина.
— И это похоже на сговор… сговор Германии с Англией и Америкой, — закончил свою мысль Никита Родионович.
— Позвольте, — удивился Андрей, — зачем нужен им сговор, когда Германия дышит на ладан?
Ожогин улыбнулся:
— Ты слишком упрощенно понимаешь борьбу. Андрей собрался возразить, но в это время в передней раздался звонок.
— К нам? — удивился Грязнов.
— Сейчас узнаем.
Никита Родионович встал и вышел из комнаты. У парадного стоял мальчик лет одиннадцати в стеганом ватнике.
— Я по объявлению… Аккордеон вам, что ли, нужен?
— Да, нужен. А ты кто такой?
— Я сведу вас к дяденьке одному. У него есть хороший аккордеон. Пойдете?
— Что ж, сведи, — согласился Никита Родионович и оглядел паренька.
На голове у него была падающая на глаза кепка, на ногах — большие солдатские ботинки; ватник тоже был, видимо, с чужого плеча. Заметив на себе любопытный взгляд взрослого, мальчик смутился и опустил глаза.
— Тогда одевайтесь, я сведу вас, — сказал он и шмыгнул носом.