— Да нет же, кот… Панкратов никогда не застрелится. И я совсем ему этого не желаю. Я ведь, кот, белая и пушистая. Как ты. Так что ничего с Панкратовым не случилось криминального. Утешается сейчас в объятиях той дамы с восьмым размером.

Или уже нашел десятый… Запросы-то, кот, у людей постоянно растут. Сам понимаешь, так они устроены… Еще Пушкин в своей сказке про старика и золотую рыбку подметил.

Женя сварила кофе.

Зажгла елку — в конце концов, она даже не успела толком отметить Рождество из-за этого распутного типа. Прорыдала весь праздник и последующие четыре дня. А потом мучилась от головной боли.

— Лучше поздно, чем никогда, — подмигнула она коту. — В конце концов, мы им так просто не сдадимся. Подумаешь, праздник нам решили испортить, Гринчи проклятые…

Кот прыгнул Жене на колени. Она обняла его и подумала: «Вот тебе и верный друг… Такой же, как ты. Обманутый. Вырванный из привычного уюта и поставленный перед жестокой реальностью — де-факто. Лицом к лицу. Выживай, дружок, как знаешь…»

— Не волнуйся, кот, мы с тобой выживем. Постараемся, — пообещала она ему, прижимая к себе еще сильнее. — Время пройдет, кот, и мы станем вспоминать эти дни как досадное недоразумение… А потом и вовсе забудем.

Настроение у Жени было почти загробным. С таким настроением жить нельзя. Тем более в гордом одиночестве. Так недолго и впасть в депрессию. Придется тратить деньги на психоаналитика. Психоаналитик будет приставать к ней с идиотскими вопросами, а потом окажется, что он маньяк. «Нет уж, — подумала она. — Денег жалко, и себя тоже. Побуду-ка я сама себе психоаналитиком». Женя вспомнила давний совет Люсинды — надо разделить листок на две половины, одну закрасить черным. В черную вписать все свои потери, а в белую — обретения. Потом надо подойти к зеркалу и перевернуть листок, посмотреть на собственное отражение и сказать себе: «Все будет хорошо».

Так она и сделала. Честно вписала в черную половину свои потери. Хорошо, что их было почти не видно. Начинались потери с Панкратова. Потом следовал телевизор, квартирант и все, что пропало вместе с квартирантом. Набралось на целую страницу. Женя даже расстроилась. Чтобы хоть немного утешиться, она вспомнила строчки из сонета Шекспира: «Будь самой горькой из моих потерь, но только не последней каплей горя…»

Горькой потерей Женя привычно обозначила Панкратова. Квартиранта она отнесла к незначительным потерям. Подумав, к тому же сорту отнесла все остальное. Ибо все это суета сует. Телевизор, магнитофон и так далее… Раньше люди без всех этих игрушек прекрасно обходились. Жаль, конечно, магнитофон. И компьютер… И… «Нет, — оборвала она себя на полумысли. — Все это тлен. Думай о вечном…»

Панкратов при ближайшем рассмотрении попытался стать «последней каплей горя», но Женя ему не позволила. Его стремление отравить ей жизнь было таким навязчивым, что она быстренько начала записывать «обретения».

Начала она с того, что огромными буквами вписала туда «КОТА».

«Обретение» в этот миг мягко прыгнуло на телевизор, где и расположилось, вылизывая правую лапу. Женя улыбнулась и продолжала писать. Еще она обрела работу. Потом, подумав немного, вписала туда и «последний дар» исчезнувшего квартиранта. Не то чтобы она им очень дорожила, но мало ли что? Может, продаст в трудную минуту одинокой даме постбальзаковского возраста… Потом она вспомнила о вечных ценностях и вписала туда свободу и самостоятельность. А также высокое знание о лживом характере мужчин.

И все равно обретений оказалось меньше, чем потерь.

— Да уж, Люсинда, — проворчала Женя, недовольная полученным результатом, — что-то твои психологические фокусы со мной не проходят. Не возрадовалась я отчего-то, как ты обещала…

Женя даже собралась ей позвонить, чтобы выяснить, все ли она правильно сделала. Но посмотрела на часы и убедилась, что звонить ей уже поздно. Люсинда была странной смесью «жаворонка» и «совы». Она могла завалиться спать в восемь вечера, а проснуться ближе к полудню… Вряд ли она станет бодрствовать после одиннадцати.

Подумав, Женя нашла собственное решение проблемы. Аккуратно разорвав листок пополам, положила белую половину на стол, а черную порвала на мелкие кусочки и спустила в унитаз. Наблюдая, как вода уносит «потери», Женя почему-то представила себе, что это Панкратов тонет в водовороте вместе с квартирантом, и на секунду она даже испытала к ним острый приступ жалости и сострадания — ему ведь так хотелось стать «последней каплей горя», бедняге! А вместо этого так нелепо оборвалась его недолгая в общем-то жизнь в Женином сознании!

Бедный, бедный Сергуня…

— И ведь ни разу не позвонил…

Слезы, как тать в нощи, подобрались к Жениным глазам. Она понимала, что вспоминать Сергуню нельзя. Или уж если вспоминать, то ту отвратительную сцену, которую Жене пришлось увидеть своими невинными очами. Как ее «прекрасный» муж страстно обнимает неизвестную обнаженную даму с большим бюстом. За что-то надо зацепиться в этой памятной сцене. За что-то, что помешало бы ему стать «последней каплей горя». За что?

Женя повернулась к коту. Тот сидел и смотрел на нее своими загадочными глазами.