— Не угостишь меня завтраком, — заговорил я. — Я прибыл к вам прямо с дороги и охотно бы чего-нибудь выпил и что-нибудь съел.

Клирики замерли. Один даже с ложкой, поднесённой ко рту. Каноник резко обернулся.

— Разве я разрешил тебе говорить?

— Может бросим ему пару костей? — рискнул пошутить один из клириков, но Тинтарелло пронзил его взглядом. Явно только у него в этой компании была монополия на шутки.

— А я должен иметь на это ваше разрешение? — спросил я. — В конце концов Господь Бог Всемогущий дал мне уста, чтобы я говорил. А раз вам дал уши, то наверняка, дабы вы слушали.

Тинтарелло поднялся над столом, а его бледное и как бы иссохшее лицо побледнело ещё больше.

— Ч-что? Что вы сказали?

— Я сказал, что сыт вами и вашей компанией. — Я подошёл к столу. Взял стоящий на нём кубок. Понюхал. — И меня воротит от вашего вкуса, ибо вы позволили подсунуть вам худший сорт альхамры. Ну, это-то не диковина, ибо хам, даже если украсится перьями, всегда хамом останется.

Я перевернул кубок, и струя багрянца полилась на вышитую скатерть. Один из клириков бросился на меня, но я развернулся, схватил его за руку, ударил ею о стол так, что он растопырил пальцы, после чего прибил ему кисть к столу вилкой с двумя зубьями. Он завыл, у меня чуть уши не лопнули.

— Вилки, — сказал я. — Где это видано, чтобы хамы ели вилками.

— Охраааана!!! — разорался каноник.

Но когда внутрь зашло четверо моих братьев — инквизиторов, крик застрял у него в глотке. Прибитый к столу клирик лишь тихо выл, аытаясь пальцами левой руки вырвать вилку из раны. Я хватил его по башке, чтобы не мешал нам в переговорах. Он обмяк, упал, и вилка сама оторвалась под тяжестью его тела.

— Кеппель, что тут происходит? Кто этот человек? Ответь мне…

— Молчи, — приказал я. — Ибо я сейчас дам тебе настоящий повод кричать.

— Охра-ана, — тихо сказал один из клириков.

— Уже в темнице, — усмехнулся я. — Что грозит за сопротивление инквизитору на службе? Тинтарелло, к тебе обращаюсь!

Он смотрел на меня с разинутым ртом и ненавистью в глазах.

— Кеппель, будь добр, напомни этому балвану.

— Сжигание правой кисти на открытом огне, в процессе помилования заменяемое на отрубание.

— Так что больше не подержат меча, — заметил я и сурово посмотрел на двоих клириков, которые сжались на одном стуле. — Это была шутка! — рявкнул я, а они глупо рассмеялись.

Я вынул из-за пазухи документы, приготовленные епископской канцелярией, и приблизился к канонику. Он отодвинулся со стулом так, будто я намеревался его ударить, но я лишь бросил бумаги на скатерть перед ним.

— Читай, — приказал я.

Он пробежал текст глазами и сохранил достаточно хладнокровия, чтобы внимательно рассмотреть подписи и печати.

— Мордимер Маддердин, — возвестил я. — Лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Принимаю власть в городе именем Святой Службы, во славу Господа Бога Всемогущего и Ангелов.

Тинтарелло поднял на меня взгляд.

— Ну что ж, — сказал он медленно. — Неудачно началось это наше знакомство, но я позволю себе надеяться, что дальнейшее сотрудничество пойдёт…

— Каноник, — перебил его я, ибо мне даже не хотелось слушать этот лепет. — Наше сотрудничество будет зиждиться на четырёх сверхсолидных опорах. Во-первых, вам и вашим людям категорически запрещён доступ в ратушу; во-вторых, вам и вашим людям абсолютно запрещено проводить допросы, следствия и расследования. В третьих, вам и вашим людям категорически запрещено покидать Виттинген без подписанной мною грамоты. Наконец, в четвёртых, вы должны немедленно сдать все документы и протоколы на руки инквизитора Андреаса Кеппеля. Если какой-либо из этих приказов будет нарушен, вы будете арестованы и отосланы под охраной в Хез-хезрон, к Его Преосвященству епископу. Вы хорошо меня поняли?

— Не им-мммете… — начал он.

— Имею, — возразил я. — А сейчас забирай своих шутников, и убирайтесь отсюда.

Он встал, и должен признать, в нём всё-таки оставалось немного храбрости, а может гордости или вызванного поражением безумия. В любом случае, он посмотрел мне прямо в глаза (а в его взгляде пылал калейдоскоп адских огней) и сказал:

— Я запомню вас, инквизитор Маддердин. Я хорошо вас запомню. Вы заплатите такую страшную цену за каждое произнесённое сегодня слово, что до конца жизни будете с плачем вспоминать выставленный счёт.

Я ударил его в лицо открытой ладонью. Сильно. Так, что осколки зубов впились мне в кожу, а кровь брызнула на кафтан.

— Добавьте и это к счёту, — попросил я.

***

Я приказал стражнику проводить меня в камеру Эммы Гудольф. Мы шли мрачным, сырым коридором, а из-за решёток я слышал лишь стоны боли и ощущал смрад крови, кала, мочи и страха. Да, любезные мои, страха. У страха есть свой запах. Острый, ужасающий, проникающий в самое сердце. Здесь, в этих подвалах ратуши, переделанных в темницу, он был ещё не таким сильным. Но войди вы в подземелья монастыря Амшилас или казематы Инквизиции, поняли бы, что означает запах страха, который уже навечно впитался в стены этих строений.