— Хотел бы поговорить с ребёнком, — сказал я, а Хельга закусила губы.

— Конечно, ваша милость, — ответила она. — Но позвольте наверх, так как ребёнок хворает.

— Опять то же самое? Эта странная болезнь кожи? — В моём голосе не было даже грамма иронии.

— Нет, господин, — она опустила голову. — Плавал в реке, а было холодно…

— Растирайте его водкой, поите горячим бульоном и пусть лежит в тепле, — посоветовал я.

Я встал, и инквизиторы поднялись вместе со мной.

— Не буду вас беспокоить, — сказал я вежливо. — Несомненно, вы столько раз слышали одно и то же, — улыбнулся я.

Витус ответил улыбкой, но у меня было впечатление, что он скорее лишь искривил губы, с целью сымитировать улыбку.

— Конечно, Мордимер, — произнёс он. — Мы подождём тебя.

Вдова Возниц первой вошла на лестницу, но сложно было не заметить, что стала ещё более неспокойной. На втором этаже находился узкий коридор, в котором были две пары дверей. Хозяйка нажала ручку, и мы вошли в маленькую комнатку, уместившую только небольшую кровать, столик на одной ноге и коня-качалку с облезшей гривой, сделанной из настоящего волоса. Лежащий на кровати мальчик спал, а его щёки были красными от румянца. Я подошёл и дотронулся пальцами до его лба. За спиной услышал тихий вздох.

— Вы должны проветривать комнату, — сказал я вполголоса. — Лихорадка вызывает плохие флюиды.

— Карл. — Вдова Возниц легко потормошила ребёнка за плечо. — Сынок, проснись.

Мальчик повернулся на бок и открыл глаза. Увидел меня и отпрянул на другую сторону кровати.

— Не бойся, — сказала Хельга Возниц. — Его вельможность прибыл, чтобы расспросить тебя…

Я поднял ладонь, и она прервала на полуслове.

— Оставьте нас одних, пожалуйста, — сказал я мягко, но категорически.

Мне показалось, что она хотела запротестовать, но в конце концов снова вздохнула и вышла. Я подождал, пока закроет за собой дверь. Услышал удаляющиеся шаги по коридору, а потом скрип ступенек.

— Я инквизитор, мой мальчик, — мягко сказал я. — Ты знаешь, чем занимаются инквизиторы.

Он без слов кивнул.

— Скажешь мне?

— Ловят людей и сжигают на кострах, — ответил он тихо.

Я вздохнул. Почему в нашей тяжёлой работе даже дети замечают только эту часть? Что ж, признаю, наиболее эффектную, но ведь всего лишь одну из частей, и то, поверьте мне, любезные мои, не самую существенную.

— Нет, Карл, — возразил я и осторожно присел на край кровати. — Инквизитор есть пастырь, мой мальчик, который должен заботиться о беззащитной пастве. Охранять от хищников, от всех тех, кто желает принести вред невинным агнцам. Только, видишь ли, дитя, задача пастуха проста. Он видит приближающегося волка и отгоняет его огнём, криком или шумом, временами травит собаками. Но что делать, если волк не выглядит как волк?

— Как это, господин?

— Что должен сделать пастырь, который знает, что волк может принять вид агнца? Или дерева? Или камня? Или ещё хуже: устроить так, чтобы пастырю показалось, будто один из его агнцев является волком, и чтобы напал на невинное создание в неразумном гневе? — я старался говорить медленно, поскольку хотел, чтобы он меня понял.

— Волки так умеют? — спросил он после некоторых раздумий.

— Обычные волки нет, — ответил я. — Но на свете есть много плохих людей, находящих радость в том, чтобы мучить других. Я нужен для того, чтобы защищать тех, что сам себя защитить не может. Я прибыл сюда, поскольку мне сказали, что возможно именно ты, Карл, нуждаешься в защите.

— Ага, — лишь это произнёс он и приподнялся на локте.

— Я принёс тебе кое-что, — я залез в карман мантии и вытащил деревянную лошадку, так искусно вырезанную, что двигала головой, когда её стукали по морде. Была выкрашена в чёрный цвет, с белыми пятнышками на бабках.

Я подал ему игрушку, и он взял её в руки после некоторых колебаний.

— Спасибо, — сказал, но я видел, что он всё ещё напуган.

— Мало кто любит рассказывать о своих болезнях, мальчик, — произнёс я. — Конечно, ты не знаешь, что епископ, который меня сюда направил, страдает от подагры, и у него каждый день болят кости. Но он рассказывает об этой болезни и находит облегчение, когда видит, что все ему сочувствуют. Сочувствуют и стараются помочь. Ибо знаешь ли, временами даже самым сильным и могущественным людям приходится искать помощи у других. И поэтому я бы хотел, чтобы ты рассказал мне о том, где у тебя болит, и чего ты боишься. А я постараюсь тебе помочь в меру своих сил. Так, чтобы уже никогда у тебя ничего не болело, и чтобы ты ничего не боялся.

— У меня уже ничего не болит, — быстро сказал он. — Кровь у меня не идёт.

— А болело?

Он закусил губы.

— У тебя появлялись раны, так ведь? — Я взял его за руку. — Здесь. — Я дотронулся до его запястья. — И похожие на ногах. Разве не так?

Он едва заметно кивнул.

— У тебя шла кровь со лба?

Он снова подтвердил.

— Священник говорил, что возможно я святой ребёнок, — сказал он тихонько.

Я возмутился в душе. Городской пробощ видимо на самом деле ощущал огромную нехватку средств в своей парафии, раз ввязался в такую опасную игру. Поймите меня правильно: я верю в чудеса, поскольку не раз был им свидетелем. Я также верю, что Бог в силах сотворить, что только возжелает. Но каждое откровение, каждое пророчество, каждое чудо необходимо тщательно проверять. Поскольку в ином случае они могут стать оружием в руках врага.