Совсем рядом раздалось блеяние.

Виктор обернулся. Он узнал человека с соломенной головой.

Лесник Сева равнодушно смотрел сквозь него поверх коз, которые ступали согласно и смирно и блеяли с дрессированной тоской.

– Здоров! Без Аськи, да? Чо, совсем заманала?

Лесник смолчал.

– Я говорю: Ася наша… Я, конечно, наслышан, – Виктор выбрал разбитной легкомысленный тон, сквозь который почему-то всё учащеннее ухало сердце, делая голос заискивающим, – я тебя хорошо понимаю, мне самому от нее покоя не было. С такой гулять – себе дороже. Ну как она там, Ася-то?

– Ась? – отозвался лесник тускло и сказал с шепелявым нажимом: – Зарежал.

– Чего?

Сева, скрипнув сапогами, пошел за козами.

Виктор, ухватив худую березку, перегородил ему путь – он как будто забыл, что козу они отдали сами.

– Зачем? – вскрикнул он испуганно.

– Не мешай… – Сева толкнул его плечом, как тугую дверь.

– Ты нормально говорить можешь? – У Виктора перехватило дыхание, березка раскачивалась в его кулаке, превращаясь в канат.

– Подумаешь, горе – зарезал! А куда ее девать, если она психичка? Только резать ее. Семью накормил.

– Приятного аппетита! – Виктор встал боком. – Счастливого пути! – Разжав березку, помахал ладонью в серой бересте.

– Вся страна, как Ельцин. – Лесник наставил синеватые брезгливые глаза. – Нажрется и чудит, нажрется и чудит, а с бодуна еще хуже… – он звучал, словно заклинал. – Все за Ельцина, за похмельцина. Работать никто не хочет. Потом не плакайте…

– Кто? Я, что ли, за него? Я против!

– А ты водку пьешь?

– Это-то при чем? Ты про Ельцина? Сволочь он, да?

– Еще какая! Страну прогудел…

– В этом ты прав.

– Если пьянка надоест, тысячелистник завари, – Сева нагнулся гибко, по-козьи, и, с усилием сцапав снежинку растения, поднес к ноздре. – Хорошо кишки прочищает…

– Я, что ли, пьяница?

– Сам знаешь… – В горле лесника насмешливо звякнуло.

Звонко заблеяли козы.

Виктор быстро пошел, расшвыривая листву: шух, шух, шух, шух.

Он шел среди белых стволов, как в дыму. Ему было противно: почему вдруг единомышленником оказался этот леший? Зарезал Асю и еще хамит. Почему не кто-то другой? Никому вокруг политика не интересна. А они, наверно, могли с Севой повстречаться у Белого дома, строить баррикаду, вместе кричать одно и то же… И что тогда важнее: общая для них идея или то, что этот Сева зарезал Асю?

Пожалуй, осень пахла тертым бабушкой яблоком из далекого детства и выглядела так же – желтовато-коричневой кашей с вкраплениями зеленой кожицы. На мгновение ему захотелось навсегда остаться в роще, забыться и затеряться.

Вечером он вслушивался в парламентское радио, с трудом ловя ускользавшую, ослабевшую волну и плохо понимая, в чем его убеждают мужской и женский голоса. Говорили что-то про моряков Северного флота, которые всё еще верны, верны и готовы, Север и моряки.

Утром пришла Лена.

– Тебе, дорогой… В электричке продавали, – усталая скороговорка. Достала из сумочки книжку с серой бумажной обложкой “Тысяча кроссвордов”.

– Балуешь…

Пока Лена отсыпалась, пришла Таня, разогрела суп и поела, в гостиной с сомнением посмотрела на выключенный телевизор.

– Маму не буди, – пробормотал Виктор, читая ее мысли. Он за столом решал третий по счету кроссворд. – Уроки поделай… Ты “Спектрум” просила? Правильно я понял?

– Правильно.

– Подарим. Как учеба, Танюш?

– Нормально.

– Должно быть отлично. А для этого больше знать надо. С октября начну тебя проверять. В одно ухо влетело, из другого вылетело, а учителям всё равно. Сдала – и забыла. Таня, у тебя память свежая, запоминай. Вот ты на вопрос ответишь? Славянское название хлеба. Знаешь? Четыре буквы…

Таня замялась.

– Жито! – подсказал Виктор довольно.

– О чем разговор? – в гостиную вошла Лена.

– Хочу, чтоб Танюша поумнела.

– А она у нас и так умная… Правда, дочь? – Лена, подойдя, загребла девочку, прижала и смачно поцеловала в веснушчатую щеку.

– Погуляю, ладно, мапа? – сказала Таня, объединив их в одно слово.

– Вы бы с Ритой за железку сходили, – посоветовала Лена, – опят поискали.

– И пораньше приходи, по истории тебя спрошу, – Виктор туманно смотрел на родных, наставив на них острием шариковую ручку, как самопал.

Таня любила холодный земляной запах осени, который хотелось втягивать глубоко и, согревая, долго держать в себе. Ей казалось, что нынешняя осень – начало чего-то очень важного и скоро всё дурное пройдет.