Шрифт:
Прошло почти пять минут, прежде чем Крамеры присоединились к нему в гостиной. Лил Крамер явно нервничала. Все время поджимала губы, а когда Говард протянул ей руку для приветствия, то она сначала вытерла ладошку о юбку, а потом с неохотой подала.
Как он и ожидал, ладонь оказалась мокрой.
Осталось нанести два решительных удара, подумал Говард, и дело сделано. Они в нокауте.
— Скажу без обиняков, — начал он, — Меня здесь не было, когда исчез парнишка Маккензи, зато я присутствовал, когда на днях сюда заявилась его сестра. Лил, вы и тогда были не в своей тарелке, и сейчас тоже. Мне как постороннему наблюдателю стало ясно, что вы боитесь говорить с девушкой. Это значит, вам что-то известно о том, как и почему мальчишка исчез, или, быть может, вы сами имели к этому отношение.
Лил Крамер бросила затравленный взгляд на мужа. Скулы Гаса Крамера уродливо побагровели.
«Я прав, — подумал Альтман, — Они напуганы до смерти». Осмелев, он добавил:
— Эта сестренка еще не разделалась с вами. В следующий раз она приведет частного сыщика или копов. Если вы думаете, что вам удастся от нее избавиться, сбежав в Пенсильванию, то вы оба не в своем уме. Если вас здесь не будет, когда она вернется, она начнет задавать вопросы и выяснит, что вы уволились в спешном порядке. Лил, как часто вы повторяли во всеуслышание в течение многих лет, что не намерены покидать Нью-Йорк до тех пор, пока вам не исполнится, по меньшей мере, девяносто?
Теперь Лил Крамер еле сдерживала слезы.
Говард смягчил тон.
— Лил, Гас, подумайте хорошенько. Уедете сейчас — и Каролин Маккензи вместе с копами решат, что у вас есть что скрывать. Я не знаю вашего секрета, но вы мои друзья, и я хочу вам помочь. Позвольте мне сказать мистеру Олсену, что вы передумали и не хотите уезжать. В следующий раз, когда Каролин Маккензи позвонит, чтобы договориться о встрече, дайте мне знать, и я приеду. Я скажу ей без всяких экивоков, что администрация не приветствует, когда кто-то досаждает служащим. Более того, я напомню ей, что существуют строгие меры наказания за преследование.
Он прочел на лицах облегчение и понял, что убедил Крамеров остаться. И даже не пришлось прибавлять им жалованье или обещать, что квартира останется за ними, торжествующе подумал он.
Он выслушивал раболепную благодарность Лил и сухое «спасибо» Гаса, а сам до смерти хотел узнать, почему они так боялись и что им было известно о причинах исчезновения Мака Маккензи десять лет тому назад.
29
В воскресенье утром я отправилась на мессу в церковь Святого Франциска Сальского. Пришла пораньше, скользнула на последний ряд, а после внимательно вглядывалась в лица прибывающих прихожан.
Само собой, никого не увидела, даже отдаленно похожего на Мака. Дядя Дев всегда читает хорошо продуманную проповедь, часто сдобренную ирландскими шутками. Сегодня я не услышала ни одной.
По окончании мессы я зашла к дяде домой выпить наскоро чашку кофе. Улыбаясь и провожая меня в свой кабинет, Девон сказал, что договорился встретиться с друзьями в Уэстчестере и сыграть партию в гольф, но друзья могут и подождать. Он разлил кофе в две толстые белые кружки, вручил мне одну, и мы присели.
Я до сих пор не рассказывала ему о своем разговоре с Крамерами, а когда рассказала, то с удивлением услышала, что он прекрасно их помнит.
— Когда стало известно, что Мак исчез, мы с твоим отцом побывали в той квартире в Уэст-Энде, — сказал он, — Помню, супруга смотрителя была очень расстроена мыслью, что с Маком случилась беда.
— А ты не помнишь, как реагировал Гас Крамер? — спросила я.
Когда дядя Дев задумчиво хмурится, его сходство с отцом становится поразительным. Иногда это приносит мне утешение. В других случаях — вызывает боль. Сегодня по какой-то причине был как раз такой случай.
— Знаешь, Каролин, — сказал он, — этот самый Крамер — странный тип. Мне показалось, он больше расстроен вниманием журналистов, чем исчезновением студента.
Прошло десять лет, а у меня сложилось о Крамере точно такое же впечатление. Однако, зная, что Девону нужно скоро уйти, я не стала тратить время на обсуждение с ним своих подозрений. Вместо этого я вынула диктофон, обнаруженный в чемодане Мака, и объяснила, откуда он взялся. Затем я проиграла запись. Дядя печально улыбнулся, услышав речь Мака, обращенную к преподавателю, а затем изумленно нахмурился, когда Мак начал декламировать:
Когда, в раздоре с миром и судьбой,
Припомнив годы, полные невзгод,
Тревожу я бесплодною мольбой
Глухой и равнодушный небосвод...
Я выключила диктофон, и дядя хрипло сказал:
— Хорошо, что твоей матери рядом не было, когда ты наткнулась на эту запись, Каролин. Я бы вообще не стал проигрывать ее при Оливии.
— Я и не хочу, чтобы она ее слышала. Но, Девон, я пытаюсь определить, насколько важна эта запись, если, конечно, она имеет какое-то значение.