Как я и ожидала, санаторий, где находилась мама, оказался роскошным и снаружи, и внутри. Ничего удивительного, раз выбирал Эллиотт. Толстые ковры, приглушенный свет, красивые картины на стенах. Я добралась туда около половины пятого, дежурную на входе явно успели предупредить о моем приезде.

— Ваша мама вас ждет, — произнесла она профессионально поставленным голосом, очень подходящим к окружающей обстановке.— У нее люкс на четвертом этаже с прекрасным видом из окна.

Она поднялась и отвела меня к лифту — красиво декорированному устройству с оператором и бархатной скамьей для пассажиров.

— Люкс мисс Оливии, пожалуйста, Мэйсон, — пробормотала моя провожатая.

Я вспомнила, что в дорогих психиатрических клиниках не принято пользоваться фамилиями пациентов. Оно и к лучшему. Другим гостям совершенно необязательно знать, что в их среде появилась миссис Чарльз Маккензи.

На четвертом этаже мы вышли и зашагали по коридору к угловому номеру. Постучав в дверь, дежурная сразу ее открыла.

— Мисс Оливия, — позвала она чуть громче, но все же не выходя за рамки правил, установленных в пансионе благородных девиц.

Я прошла за ней в изящно обставленную гостиную. Мне приходилось видеть фотографии номеров люкс в парижском «Plaza А^ёпёе», и теперь у меня создалось впечатление, будто я вошла в один из них. В дверях спальни появилась мама. Не говоря больше ни слова, эскорт удалился, и мы с мамой посмотрели друг на друга.

Все те бурные эмоции, что не давали мне покоя последнюю неделю, когда мама нашла убежище в квартире Эллиотта, вновь нахлынули с новой силой. Чувство вины. Горечи. Злости. Потом они все отступили, и осталась только любовь. В ее красивых глазах читалось горе. Она смотрела на меня неуверенно, словно не зная, чего ожидать.

Я подошла и обняла маму.

— Прости, — сказала я.— Я очень виновата. Сколько бы я себе ни повторяла: «Зачем только я взялась за поиски Мака», этим делу не поможешь. Знай, я бы отдала жизнь, чтобы повернуть время вспять, но это невозможно.

Она начала перебирать пряди моих волос, как делала еще в детстве, когда я расстраивалась. Ее ласковые движения успокаивали, и я поняла, что она наконец-то примирилась с моим поступком.

— Каролин, мы доведем дело до конца, — сказала она, — Каков бы ни был результат. Если Мак натворил все то, в чем его обвиняют, то хотя бы в одном я абсолютно уверена. Он не в своем уме.

— Насколько тебя ввели в курс дела? — поинтересовалась я.

— Думаю, полностью. Вчера я сказала доктору Абрамсу, моему психиатру, что не желаю больше находиться в неведении. Я могу выписаться отсюда в любой момент, но я бы предпочла узнать все, что мне полагается знать, здесь, где я могу обговорить это с ним.

Передо мной была прежняя мама, которая, как я считала, потеряна навсегда, та самая мама, которая поддерживала отца после исчезновения Мака, та самая мама, чья первая мысль была обо мне, когда она узнала о гибели отца 11 сентября. Я училась тогда на предпоследнем курсе Колумбийского университета и случайно осталась дома с ночевкой. Я все еще спала, когда ударил первый самолет. Мама в ужасе наблюдала за происходящим по телевизору. Одна. Офис отца располагался на сто третьем этаже Северной башни, в которую пришелся первый удар. Она попробовала дозвониться до него, и ей это удалось. «Лив, под нами пожар, — сказал он.— Думаю, мы не сможем отсюда выбраться».

Связь оборвалась, а через несколько минут мама увидела, как башня рухнула. Она не стала меня будить. Я сама проснулась минут через сорок пять. Открыв глаза, увидела ее плачущую в моей комнате. Она обняла меня и не выпускала из рук, пока рассказывала, что произошло.

Вот такой была моя мама до того, как ежегодные звонки Мака в День матери не начали разрывать ее на части.

— Мам, если тебе здесь хорошо, я бы хотела, чтобы ты осталась в санатории подольше, — сказала я.— Тебе не стоит возвращаться на Саттон-плейс сейчас, а если репортеры пронюхают, что ты вернулась на квартиру Эллиотта, то станут подкарауливать тебя и гам.

— Я понимаю, Каролин, но как же ты? Я знаю, ты не захочешь переехать сюда, но нет ли другого места, где ты могла бы от них скрыться?

Можно убежать, но нельзя спрятаться, подумала я.

— Мама, я думаю, мне необходимо оставаться на виду, — ответила я.— Потому что до тех пор, пока у нас не появится неопровержимое доказательство обратного, я собираюсь верить и заявлять публично, что Мак невиновен.

— Точно так поступил бы твой отец.— Теперь мама по-настоящему улыбнулась, — Давай присядем. Хотелось бы выпить по коктейлю, но здесь это не принято.— Она взглянула на меня с легкой тревогой.— Ты знаешь, что Эллиотт собирался приехать?

— Да. Жду его с нетерпением.

— Он был для меня как скала.

Признаюсь, я почувствовала укол ревности, хотя тут же в этом раскаялась. Эллиотт действительно был надежным, как скала. Две недели назад мама называла меня своей опорой и поддержкой. Чувство вины сразу улетучилось, когда я подумала, что Эллиотт, возможно, собирается объявить нам о своем намерении отгородиться от наших проблем. Я припомнила слова Джеки: «Для людей вроде Эллиотта очень много значат внешние приличия».

Но когда он приехал, все мои страхи рассеялись. Он не только не собирался отказаться от нас, а наоборот, самым официальным образом попросил моего благословения на его брак с мамой. Как мило. Он сел с Мамой на диван и обратился ко мне с серьезным видом.