Шрифт:
Таким образом, оптимальным способом использования 2-й гвардейской армии было бы бросить ее в наступление на Ростов. Тогда бы и деблокирующая группировка Гота быстрее покатилась бы на запад, и появился бы реальный шанс отрезать немецкие войска, застрявшие на Кавказе. Но Ставка решила не рисковать и предпочла иметь синицу в руках — гарантированное уничтожение окруженной в Сталинграде группировки, лишенной помощи извне.
8 декабря в штаб Донского фронта прибыл новоназначенный член военного совета Донского фронта К. Ф. Телегин. При первой встрече он запомнил Рокоссовского таким:
«Рокоссовский оказался человеком очень высокого роста. Но кроме того, отличался он той спортивной статью, которая столь привлекательно молодит людей. Я знал, что ему перевалило за сорок пять, и юношеская подвижность, с какой он поднялся и вышел из-за стола, была тем первым впечатлением, на которое потом наслаивались все последующие.
Минуту-другую мы, словно подыскивая тему для разговора, обменивались малозначительными фразами: „Как доехали?“ — „Спасибо, хорошо!“ — „Как настроение?“ — „Отличное!“ — и еще что-то в этом роде. Однако мне больше запомнились не эти фразы, а то, что удалось прочитать во взгляде, уловить в жестах и поведении командующего.
Вскоре, однако, разговор наладился. И, наверное, не случайно зашел он о Москве. Интерес к тому, как и чем живет сейчас Москва, что нового в столице, К. К. Рокоссовский проявлял не из вежливости — оставил он на полях Подмосковья частицу своего сердца, и немалую. Находились тогда в Москве и его близкие: жена Юлия Петровна и дочь Ариадна.
Константин Константинович оказался на редкость открытым и даже более того — нараспашку открытым человеком. Привлекательной с первых же минут была его манера общения. Он был ровным, деликатным, внимательным и буквально во всех других отношениях располагающим к себе, и, как потом мне довелось узнать, был таким всегда, со всеми без исключения — от рядового бойца до командарма.
Говорил негромко, иногда задумывался, словно взвешивал приведенные доводы. Очень заметной была его способность вовремя отреагировать на намерение собеседника вступить в разговор. В такие моменты он замолкал на полуслове или поощрительно спрашивал: „Вы хотели что-то сказать?“
Была в его поведении легко ощутимая интеллигентность. Громко смеялся он очень редко, чаще улыбался. При этом лицо его становилось удивительно красивым».
Ликвидация окруженной группировки в связи с тем, что 2-я гвардейская армия была переброшена в район Котельниково, была отложена. Ряд советских генералов в то время предлагали вообще отказаться от широкомасштабного наступления против армии Паулюса, а взять ее измором.
По воспоминаниям К. Ф. Телегина, командующий 62-й армией Чуйков говорил Рокоссовскому об армии Паулюса:
«Разве сегодня это войско? — спросил В. И. Чуйков, теперь уже с иронической улыбкой. — Нет! — ответил он на свой вопрос. — Это лагерь пока еще вооруженных военнопленных и ничего больше!
— Однако, все же вооруженных! — оценив одобрительной улыбкой жесткий оптимизм командарма, заметил К. К. Рокоссовский».
Также и А. И. Еременко в январе 1943 года высказывал мысль о том, что войска Паулюса можно «дожать» голодом, не ведя с ними кровопролитных боев.
И тогда же Рокоссовский признался Телегину, что предложение им объединения войск двух фронтов, действующих против окруженной группировки, под единым командованием «выглядело бы не лучшим образом. Его ведь можно истолковать и так, что я лично заинтересован в получении всей полноты власти. А ведь Андрей Иванович Еременко и по званию, и по возрасту старше меня, всю тяжесть оборонительного периода вынес на своих плечах. Знаем мы друг друга с двадцатых годов, взаимодействие с ним отработано надежно, и, в конце-то концов, если каждый из нас выполнит свои обязанности с должной ответственностью за успех общего дела, то все получит желаемое завершение…».
Однако такое объединение все-таки было осуществлено по инициативе Сталина. Рокоссовский отметил в мемуарах, что 30 декабря «пришла директива Ставки о передаче всех войск, задействованных под Сталинградом, в состав Донского фронта. Это мероприятие было своевременным, и мы тут же приступили к установлению связи с 57,64 и 62-й армиями. Вернее, эти связи у нас уже были. Вопрос об объединении сил обоих фронтов исподволь разрабатывался нашим штабом, и пусть немного, но кое-что мы успели сделать. Задолго до этого Василевский сказал мне, что командующий Сталинградским фронтом крайне недоволен, что штаб Рокоссовского засылает своих офицеров к нему в войска, пытается установить с ними какие-то контакты. Но наше предвидение оправдалось. Теперь нам стало куда легче связаться с отошедшими к нам армиями».
Вероятно, решение о назначении Рокоссовского было принято на заседании у Сталина 29 декабря. На нем, кроме Жукова, присутствовали, в частности, члены ГКО В. М. Молотов, Г. М. Маленков, Л. П. Берия и А. И. Микоян.
Еременко действительно был очень обижен, считая, что у него, защищавшего Сталинград с первого дня, украли лавры победителя. От обиды и от пережитого в дни Сталинградского сражения у Еременко открылись старые раны. В госпитале, а потом в санатории у Андрея Ивановича было время, чтобы подробно проанализировать события, связанные с подготовкой контрнаступления и своими взаимоотношениями с Жуковым. 1 февраля 1943 года, явно имея в виду Георгия Константиновича, Еременко с горечью отметил в дневнике: «Первостепенное значение имеют не заслуги, а взаимоотношения с начальством… Страшная беда, что и в наш век все еще так решаются вопросы». Эта запись появилась по поводу публикации указа от 28 января о награждении группы генералов, отличившихся в битве за Сталинград, орденом Суворова 1-й степени. Одновременно почти все награжденные, кроме Еременко, удостоились очередных званий. Жуков, получивший орден Суворова № 1, еще 18 января стал Маршалом Советского Союза. Гордов, Рокоссовский и Ватутин получили звания генерал-полковников, Василевский — генерала армии, а через месяц, 16 февраля, — и маршальское звание. Вот только Еременко из генерал-полковников в генералы армии Сталин производить не спешил. Андрей Иванович видел здесь жуковские козни.
В записи от 19 января 1943 года Еременко значительную часть вины за свою опалу возлагал на Жукова: «Жуков, этот узурпатор и грубиян, относился ко мне очень плохо, просто не по-человечески. Он всех топтал на своем пути, но мне доставалось больше других. Не мог мне простить, что я нет-нет, да и скажу о его недостатках в ЦК или Верховному Главнокомандующему. Я обязан был это сделать как командующий войсками, отвечающий за порученный участок работы, и как коммунист. Мне от Жукова за это попадало. Я с товарищем Жуковым уже работал, знаю его как облупленного. Это человек страшный и недалекий. Высшей марки карьерист… Если представится возможность, напишу о нем побольше». Такая возможность представилась в санатории Цхалтубо, где Еременко оправлялся от болезни. Здесь он записал 28 февраля 1943 года: «Следует сказать, что жуковское оперативное искусство — это превосходство в силах в 5–6 раз, иначе он не будет браться за дело, он не умеет воевать не количеством и на крови строит свою карьеру».
Показательно, что на Рокоссовского Еременко обиды не держал, считая, что идею с объединением Сталинградского и Донского фронтов и назначением Рокоссовского Сталину подал Жуков. Но вряд ли Сталин стал бы в этом случае следовать чьим-либо рекомендациям — кадровые вопросы Иосиф Виссарионович предпочитал решать сам.
Интересно, что 5 августа 1943 года Еременко сделал в дневнике следующую примечательную запись. Это было после встречи со Сталиным под Ржевом в селе Хорошево. Еременко тогда командовал Калининским фронтом, и они обсуждали план Духовщинско-Демидовской операции. Тогда Сталин своеобразно извинился перед Еременко за то, что не дал ему принять капитуляцию Паулюса: «Вы, по-видимому, до сих пор обижаетесь на меня за то, что я не принял вашего предложения на последнем этапе Сталинградской битвы о том, кто же должен доколачивать Паулюса. Обижаться не следует. Мы знаем, знает весь наш народ, что в Сталинградской битве вы командовали двумя фронтами и сыграли главную роль в разгроме фашистской группировки под Сталинградом, а кто доколачивал привязанного зайца — это уже особой роли и не играет. Я, конечно, давал директивы, но вы же непосредственно там командовали и руководили этой битвой. Победил, безусловно, наш народ во главе с великим русским народом, но им нужно было руководить». Но далее Еременко сделал запись и вовсе по тем временам поразительную: