— Ваш дружок раскололся.

— Раскололся, говорите? Что он из ЦРУ?

— Да. И рассказал нам все о вас.

Томаш усилием воли изобразил улыбку.

— Если он рассказал все, мне нечего волноваться. Я всего-навсего ученый, с политикой не имею ничего общего, и вам это прекрасно известно.

— Вы — шпион. Шпион, прибывший в Иран, чтобы украсть у нас секрет атомной бомбы.

Каземи попытался поймать португальца в ловушку, и Томаш его раскусил.

— Секрет атомной бомбы? — переспросил он, изображая удивление. — Никто никогда не говорил со мной об атомной бомбе. Меня сюда пригласили для того, чтобы оказать содействие Ирану в расшифровке научного документа. Не более того. При чем тут атомная бомба?

— Не стройте из себя невинного младенца. Вы отлично знаете, о чем я говорю.

— Нет, вы ошибаетесь. Моя задача сводится к расшифровке документа научного характера, и все. И договор со мной заключали только на это. Повторяю: никто никогда не говорил мне об атомной бомбе. А если бы хоть полсловом обмолвился, ноги бы моей здесь не было…

— Вы прибыли к нам для оказания содействия в расшифровке документа научного характера, говорите? Почему же тогда, тайком пробравшись в министерство, вы извлекли из сейфа этот документ? Почему?

— Я уже сказал вам, документ, над которым работаю, имеет научный, а не военный характер. Спросите, если хотите, хоть самого министра науки. У вас богатая фантазия, и вам мерещатся заговоры там, где их нет.

— Министр уже сообщил нам, что с учетом характера указанного документа вы, скорее всего, занимались шпионажем.

— Шпионажем?! Признаюсь, мне было любопытно изучить данный документ, это правда. Но я ученый, и это вполне естественно, что мне захотелось увидеть научную реликвию.

— Министр не называл документ реликвией.

— А как же он его назвал?

— Документом, имеющим огромное значение для безопасности Ирана.

— Речь идет о сугубо научном документе, — запротестовал Томаш. — До сих пор, по крайней мере, меня убеждали именно в этом, и у меня не было причин сомневаться. Послушайте, если бы дело касалось государственных секретов, разве меня пригласили бы расшифровывать документ? Как вы считаете?

— На то были свои причины.

— Извините, но то, что вы говорите, бессмысленно. Каким образом я мог покушаться на кражу у Ирана того, чего у него нет и чего он не собирается иметь?

— Хватит! — остановил его полковник. — Вы вели себя не как гость. Вас среди ночи захватили с поличным в Министерстве науки, где вы взломали сейф, в котором хранился секретный документ. Более того, когда прибыли наши люди, вы открыли по ним огонь и ранили…

— Это не я, стрелял другой человек.

— Кто этот «другой человек»?

Томаша взяли сомнения. Он шел на допрос, преисполненный решимости ничего не говорить, а получалось, что дал себя втянуть в разговор, в котором рассказал чуть не всю свою биографию.

— Я не буду больше говорить, я настаиваю на встрече…

— Чт-о-о?

Томаш взвыл от дикой боли, внезапно пронзившей ему шею. Только спустя какое-то время он осознал, что полковник загасил о нее окурок сигареты.

— Не получилось по-хорошему, попробуем иначе, — бесстрастно произнес Каземи и отдал какие-то распоряжения.

Томаш ощутил подле себя движение. Приготовившись к худшему, он вжался в скамью в ожидании новых побоев. Две пары рук, подхватив португальца подмышки и за ворот тюремной робы, заставили его подняться на ноги.

— Вы будете меня пытать?

— Нет. Вас ждет нечто худшее.

— Что вы собираетесь делать?

— Мы переведем вас в 209-й сектор.

«Могила».

Такова была первая мысль, когда наконец-то свободными от наручников руками Томаш снял с глаз повязку и оглядел помещение.

«Меня бросили в склеп».

Камера примерно метр в ширину — руки в стороны не вытянуть, и два метра в длину — три шага, а реально полтора, поскольку дальше умывальник и параша. Пол, кажется, из известняка. Чтобы прикинуть высоту, голову пришлось задрать вверх. Метра четыре или около того. Под самым потолком — лампочка мощностью не более сорока ватт. Высокие и узкие белые стены зрительно нависали над узником, сжимали его с четырех сторон, давили и подавляли.

Самая настоящая могила.