На что ему однажды в одной из приемных и намекнули:

— Иногда, Виктор Евгеньевич, начинает казаться, что вам очень мешает ваша... — доброжелатель тяжело вздохнул, подбирая нужное слово, — ваша непосредственность.

А вздохнул он потому, что сложности-то Дудинскасом создавались, а смысла в том не было никакого. Никто ведь ни в чью бескорыстность давно не верил. И бескорыстнопомогая Дудинскасу, даже Владимир Михайлович Месников не мог быть не заподозренным в мздоимстве — когда всем известно,сколько выкладывают только за то, чтобы попасть к нему на прием.

Обходиться без взяток Дудинскасу удавалось еще и потому, что «большие ребята» его всегда немножко побаивались. Хотя давно он уже не снимал и не писал, и с мегафоном на митингах не ораторствовал...

Но вот пришли новые люди, статей его они никогда не читали, фильмы, может, и смотрели, но титры не запомнили, фамилию вообще путали, историей давних схваток с номенклатурой не интересовались, как и вообще историей... Сразу выскочив,они ни с какими правиламине считались, потому что их не знали, про сопричастностьслышали только в связи с Уголовным кодексом. Брали поэтому у всех, неловкости не ощущая. Потому и Дудинскасу без всяких обиняков предложили снять все его трудности до конца недели.

А он явился со своей дурацкой справкой о доходах.

Теперь вот жди, когда позвонят.

Позвонили даже раньше, чем он добрался до «Артефакта».

Едва Дудинскас вошел в приемную, Надежда Петровна доложила, что звонил заместитель Павла Павловича Титюни и потребовал к пятнице представить докладную записку спредложениями по развитию в государстве производства бланков ценных бумаг. Разумеется, при участии «Артефакта» — в качестве головного предприятия, что было особо подчеркнуто.

Выслушав Виктора Евгеньевича, его приятель Гоша Станков принялся заваривать кофе. Оставаясь на работе вечерами, кофе он заваривал в огромном дистилляторе и грохал обычно сразу по две большие кружки. На этот раз одну кружку он отдал Дудинскасу.

— Слушай, давай поговорим, а? С этим блядствомвсе как-то не получается...

Дудинскас поднялся и вышел. Через две минуты вернулся с бутылкой какой-то сувенирной дряни и двумя стаканами. Молча разлил.

— Как я понял, нас приглашают к сотрудничеству, — сказал Станков. — И для того чтобы ты был сговорчивее, вот уже целых полгода тебя трясут, как грушу.

— Может, стоит попробовать? — сказал Дудинскас не очень уверенно. — В конце концов мы же хотели уйти под государственную крышу... Крыша другая, но хрен редьки не слаще.

— Ну да. И будет, как с Пашей Марухиным: сколько хочешь, воруй.

Воровать не хотелось. Им все время чего-то не хотелось. Не хотелось торговать, не хотелось халтурить, выпуская книжную порнуху и дешевые детективы, не хотелось печатать этикетки для спичечных коробков, не хотелось покупать оборудование, не хотелось быть собственниками... Последнего они просто не умели. Слишком рано для этого родились и слишком поздно пришли в бизнес.

Им не хотелось играть по новым правилам. Они никак не могли понять, что работать нужно ради денег и зарабатывать их нужно любыми способами, потому что только тем, сколько ты заработал, и оценивается результат.

— Иногда мне начинает казаться, — сказал Станков, — что Вовуля Лопухов был все-таки прав. В наших условиях не нужен никакой порядок. И никакое упорство... Иногда я даже завидую молодым. Дудинскас засмеялся.

— Ладно, давай будем, — Станков поднял стакан.

— Будем, — согласился Дудинскас. — За молодежь. Может, и зря я Вовулю выгнал.

— Я вот по сыну смотрю, — согласился Станков. — Они за все хватаются, у них сто дел. Схватился, не вышло, бросил. «Сникерсы», машины, компьютеры, теперь еще цветной металл... Но зато — независимость. Одно грохнут, за другое на них наедут... Здесь грохнули — пошел дальше. Но вот нечаянно что-то получилось, пусть из ста одно, и он уже победитель. А ты давишь до упора, прешь до победного конца, тут, в этом конце тебя, и прижимают. И все. Никаких вариантов, полный каюк... Может, они правы? Может, сегодня так и надо — хвататься сразу за все?

— А мы что, не хватаемся? Книги, мельница, автоколонна, колбаса, теперь вот ценные бумаги...

— Соус другой, — сказал Станков. — Впрочем, мне нравится. Иначе скучно.

Дудинскас снова налил.

— Будем?

Станков опорожнил стакан.

— Знаешь, — сказал он, — мне иногда кажется, что Хемингуэй что-то напутал. Или безнадежно устарел. Это не они, это мы — потерянное поколение. У них не было прошлого, оно не состоялось из-за войны, у нас прошлое как раз есть. Но с ним не то чтобы жаль, с ним просто невозможно расстаться.