Сейчас она даже в мыслях не захотела назвать то непреодолимое чувство, которое ее связывало с Серым. Но и не называя его, она знала, что оно стало неотделимо от ее души.

«Вам придется убить меня, прежде чем вы доберетесь до Серого. Серого я никому не отдам».

Сейчас она ясно видела, что это чувство всегда было, как бы расколото в ней надвое, оставаясь при этом единым, по сути одним и тем же чувством. Нерасторжимость, невозможность представить себя без, помимо, вопреки в одинаковой мере осознавалась ей по отношению к Аболешеву, и к своему давнему спасителю, светлому зверю, умевшему смотреть вдумчивыми глубокими глазами.

Увидев сегодня необыкновенное лицо Аболешева, погруженного в дымные сны, она впервые по-настоящему серьезно, до щемящего сжатия сердца осознала, что возможно, не нужна ему. Что для него источником лучших и незаменимых чувств была все эти годы вовсе не она, а проникающие в кровь невозвратные грезы. Может быть, поэтому она плакала, глядя на его высоко запрокинутое лицо, окутанное розовым маревом? Потому, что не переставала любить его и знала, что не сможет, как он, укрыться за какой-нибудь клубящейся пеленой от боли, рвущей на куски живое сердце. Но у нее еще оставался Серый — существо, не способное произвести в ней ни этой боли, ни этих безнадежных безмолвных слез.

По сути, он был еще слабее, еще уязвимее, чем Аболешев, и теперь, узнав об опасности, которая ему угрожала, Жекки помимо воли обратила на него всю непреходящую силу своей любви. Он стал бессознательным средоточием того неподконтрольного чувства, что жило в ней бесконечно. Поэтому, когда она попыталась осмыслить суть озвученного в разговоре тождества между волком Серым и человеком Грегом, все, что только оставалось в ней способным к сопротивлению, безжалостно взбунтовалось против такого объединения. Подобное единство она отказывалась принимать, отказывалась признавать, отказывалась понимать. Именно это объединение в одном создании двух несоединимых по ее представлению существ, а не что-то другое, вторично за сегодняшний вечер вызвало у нее мучительное потрясение.

За стеной двое странных людей еще разговаривали. Жекки слушала их безотчетно. Ощущение какой-то невосполнимой потери постепенно завладевало ей. Вслед за ним подступала опустошенность и чувство усталости. Она и в самом деле ужасно устала за этот бесконечный день. Нужно было хотя бы не на долго вырваться из опутавших ее дымных, отдающих красноватой горечью, мягких сетей. Нужно прийти в себя, успокоиться, перестать дрожать. Ведь в том, что ей удалось подслушать, не может быть случайности. Зная о грозящей волку опасности, она сумеет его спасти. Пусть вместе с ним спасая и ненавистного Грега. Общая для них смертельная угроза, как-нибудь примирит ее с такой жертвой. Иначе, зачем было столько времени выжидать, стоя под обшарпанной дверью?

Ногам уже стало больно от неподвижного стояния. Затекшие в узких ботиках ступни требовали облегчения. Жекки сделала маленький шаг и сразу же отвела ногу обратно. Пол под ней отозвался глухим скрипом. Жекки вздрогнула и замерла, прислонившись к стене.

Разговор за дверью сразу же прекратился, и кто-то стремительно и почти бесшумно подошел к ней, остановившись по ту сторону. Душа у Жекки съежилась в трепетный, бешено бьющийся о грудную клетку, комок. Дверь распахнулась еще шире, и в осветившуюся комнату, где она скрывалась, кутаясь в пыльных портьерах, за придвинутым к стене массивным буфетом, заглянул человек. Она не увидела его лица, а только почувствовала, как он бросил в темноту тяжелый пристальный взгляд. Жекки боялась вздохнуть. Человек потянул на себя дверь, и со всей возможной тщательностью, плотно закрыл ее за собой. У Жекки отлегло от сердца. «Ты, Женечка, просто дура, — сказала она себе. — Хорошие девочки так себя не ведут».

Разговор в смежном кабинете между тем как-то сам собой смазался, стал сходить на нет. А самое главное, что теперь волновало Жекки — название места, куда непременно в назначенное ему полнолуние, должен прийти Серый, так и не прозвучало.

Повторившееся еще раз движение к двери, разделявшей два кабинета, напугало ее. Она едва уловила легкое скользящее движение по ту сторону стены, и вместо того, чтобы тотчас превратиться в неподвижную статую, от неожиданности наоборот, дернулась спиной и задела подпиравший ее бок буфета. Но человек за стеной почему-то не услышал этого в действительности совершенно неуловимого шороха. Его шаги вновь послышались в безопасной для Жекки глубине кабинета. «Хоть в чем-то повезло», — решила она, испытав нечто вроде благодарности невидимому покровителю.

В бесплодном ожидании названия места или какого-либо намека на это название прошло не больше пяти минут. Из-за стены вслед за надрывным кашлем послышались звуки отодвигаемых стульев и стук удаляющихся шагов. Наступило оглушительное безмолвие, за которым угадывались все более и более отдалявшиеся шарканье и топот. Она с нетерпением прислушалась к этим замирающим звукам.

Как только шаги за стеной, удаляясь по лестнице, затихли, Жекки в изнеможении вышла из-за пыльных портьер и заглянула за дверь. В смежном кабинете еще горела лампа под красным абажуром…

Ее уже начинало беспокоить затянувшееся отсутствие извозчиков, как вдруг изломанная тень протянулась от уличного фонаря к палисаднику. Жекки вскочила, похолодев от испуга. Через секунду тень обрела вид пошатывающегося господина с опухшим лицом и блуждающими красными глазками. Жекки прикусила губу, чтобы не закричать. Господин приблизился к ней и, заглянув в лицо, расплылся в сально-блаженной улыбке.

— Экой розанчик, — выдохнул он на нее вместе с запахом страшного перегара и дурных зубов. — Откуда такие только берутся. А? Почему я тебя раньше здесь не видел? Или ты новенькая? А? Ну, ну, розанчик, верно, меня дожидалась? — Он попытался потрепать ее за руку, но Жекки успела вырвать ее из отвратительно липких пальцев.