–  Наверное. Не знаю… Что ты будешь делать с сюжетом?
– сказала я кисло.

–  Я изменю текст. Скажу, что Булгаков жил в другой стране. И нам его трудно понять. Но это не означает…

–  Спасибо.
– Я не хотела начинать спор сначала.

–  Не за что.
– Инна помолчала.
– Скажи, говоря слово «Родина», ты по-прежнему видишь Кремль?

–  Нет. Я ничего не вижу. Давно.

Я видела только слово «Родина» написанное моим крупным детским почерком на бумаге в линейку.

–  Ты говоришь, когда распался Союз, тебе было семнадцать?
– Инна нашла способ вычислить мой возраст.
– С тех пор прошло еще семнадцать.

–  И что?

–  Это значит, тебя скоро попустит. Наступит равновесие. А потом - перевес.

–  Еще одна хорошая мысль.
– Инна оказалась кладезем хороших мыслей.
– Может. Наступит. Если не покончу с собой, - привычно прибавила я.

–  Да, он говорил мне об этом…

–  Кто?

–  Андрей. Он сказал, что ваши друзья зря не придают значения твоим разговорам про самоубийство… Хочешь переночевать у меня?

Я удивилась.

Мы были мало знакомы. Она жила в другом мире. Дети, муж, работа, страна, иллюзии - все определенно. Это я вишу, как воздушный шарик, вырвавшийся из чьих-то рук и зацепившийся за провода.

–  Нет. Мне надо домой. Но спасибо.

–  Хочешь, я позвоню тебе вечером?
– Инна точно боялась меня отпускать.

«Драма, - уверенно подумала я, - советская производственная драма».

Только в советских пьесах посторонние люди были такими хорошими и участливыми.

Но мне было сложно поверить в реальность советских пьес.

«…ваши друзья зря не придают значения твоим разговорам про самоубийство».

Спасибо, Андрей! Даже если ты просто хотел произвести на Инну впечатленье заботливого, думающего. О ком тебе было говорить с ней, как не обо мне - единственной общей знакомой?

И все же я была благодарна ему за эти слова - за то, что именно эти слова были последними и навсегда останутся в памяти. Я сохраню их, я заключу их в рамку и повешу на стену, я буду смотреть на них долгими вечерами…

…если не покончу с собой.

Я рассматривала свое отражение в темном окне вагона метро. Залапанное стекло убежденно свидетельствовало: мне давно не семнадцать, ночью надо спать, а днем есть, а ложась спать, смывать грим косметическим тоником, а не горькими слезами.

Но я не выглядела на свои годы, как будто мой синдром Питера Пэна поразил не только душу, но и тело. Бледная кожа, короткие волосы. Стрижка молодила меня. Вечная стрижка. Вечные джинсы. Вечно стройное, безгрудое тело девочки-мальчика. Я так и не стала женщиной.

Еще в театральном нам говорили: возрастной переход на роли другого плана - одна из самых болезненных актерских проблем, и не всем инженю и субреткам из французских комедий удается переквалифицироваться в Главные Героини. Многие Офелии и Нины Заречные оказываются неспособными сыграть Аркадину и леди Макбет. Они так и остаются вечными театральными девочками, сначала стареющими девочками, позже - девочками, вышедшими в тираж. И переход из одного среза истории в другой, видимо, тоже дается не всем…

Вы правы, Игнатий Валерьевич, жизнь не отличается от театра!

Я внимала размеренному стуку колес. Я ехала домой с чистой совестью и ощущением выполненной работы. У меня был свидетель - надежный свидетель моей непричастности ко всему, что случилось в квартире после того, как за мной захлопнулась дверь. У меня осталось достаточно времени, чтобы убрать и набрать «02». У меня имелись развернутые ответы на все «кто», «почему» и «зачем», которые я не задавала одиннадцать лет… У меня не было иллюзий. Но нынешний день вознамерился отобрать их у меня окончательно. А значит, они у меня все-таки были.

Вы правы, Игнатий Валерьевич! Мое объяснение «от бессмысленности собственной жизни» умещалось в трех словах. Мне казалось, я все поняла и все сказала. Но вы никогда не удовлетворялись короткими ответами.

«А почему героиня считает свою жизнь бессмысленной?» - Хороший вопрос!

Чего я только не наговорила Инне… Но это помогло породить ключевую фразу «Я разучилась верить». В себя. В лучшее. В любовь. В патриотизм. В то, что на свете существует хоть одна вещь, которая не лопнет завтра, как мыльный пузырь. Хоть что-то, за что стоит бороться. Во мне не осталось ни капли жизнелюбия: ни жажды жизни, ни воли к жизни, ни элементарного инстинкта самосохранения, когда помирать не хочется уже потому, что смерть кажется неестественным занятием, ей противится твоя природа.