Шрифт:
Я сорвал шторы, настежь распахнул окна. Издалека до меня донеслись звуки ружейных выстрелов, бряцанье оружия. Гаст Райми остался недвижим. Он витал в заоблачных высотах, думая свои думы.
Я начал играть, сначала неуклюже, затем — по мере того, как память возвращалась ко мне, — с большей уверенностью.
Вздох струн шепотом пронесся по комнате. Томное бормотание минорных тонов в низком ключе. И пока арфа раскрывала тайну мозга Гаста Райми, струны под моими пальцами оживали.
Я перевел душу Гаста Райми на музыку!
Настойчиво и пронзительно звучала одна и та же нота. Все выше и выше становился звук, исчезая в неслышимом спектре. Откуда-то снизу поднялся, завывая, ветер. Так кричит не знающая покоя чайка.
Музыка растекалась широкой рекой. Холодная, чистая, белая, как снежная вершина далекой горы, продолжала звучать одна единственная нота.
Забушевал ураган, арпеджио взрезали потоки волшебной музыки.
С гулким грохотом упали скалы, застонала, задрожала земля, потоки воды затопили леса и долины.
Тяжелая, как удар, нота, гулкая и неземная, распахнула пространство между двумя мирами, и я увидел космос, похожий на пустыню, где не остается следов.
Веселая легкая мелодия залила светом луга и поля.
Гаст Райми пошевелился.
На мгновение понимание отразилось в его голубых глазах. Он увидел меня. А затем огонь жизни погас в его древнем дряхлом теле.
Я знал, что старец умирает, что я растревожил его покой, что он потерял всякий интерес к жизни.
И вновь запели струны.
Гаст Райми сидел передо мной, мертвый, и последняя искра жизни угасала в его мозгу.
Волшебные заклинания арфы, подобно могучему ветру, раздули эту искру.
Орфей вырвал Эвридику из царства мертвых, а я опутал паутиной музыки душу Гаста Райми, не давая ей покинуть тело.
Искра заколебалась, пропала, стала ярче.
Все громче пели струны. Все громче шумели волны.
Высоко-высоко звучала резкая нота, похожая на ледяной звездный свет.
Музыка соткала паутину, которая оплела всю комнату.
Паутина зашевелилась.
И опутала Гаста Райми!
И вновь понимание появилось в его голубых глазах. Он перестал бороться. Он сдался. Ему легче было вернуться к жизни и ответить мне на вопросы, чем сопротивляться поющим струнам, пленившим его душу!
Белоснежная борода Гаста Райми зашевелилась, губы задвигались.
— Ганелон, — сказал старец. — Когда арфа запела, я понял, кто играет на ней. Что ж, спрашивай. А затем позволь мне умереть. Я не желаю жить в те дни, которые должны наступить. Но ты останешься в живых Ганелон, и тем не менее ты умрешь. Это я прочитал в твоем будущем.
Седая голова склонилась на грудь, словно старец к чему-то прислушивался. Сквозь распахнутые настежь окна до меня доносились бряцание оружия и предсмертные крики людей.
Война — кровавая война!
Жалость захлестнула меня. Мантия величия, которая окутывала Гаста Райми, исчезла. Передо мной сидел сморщенный старичок, и на какое-то мгновенье я почувствовал непреодолимое желание повернуться и уйти, дав ему возможность вновь уплыть в спокойные морские просторы мыслей. Когда-то Гаст Райми казался мне высоким сильным человеком, хотя на самом деле он никогда таким не был. Но в детстве я часто сидел у ног повелителя Шабаша и с благоговением смотрел на его величественное лицо, окаймленное белоснежной бородой.
Возможно, в те далекие времена он был и добрым, и человечным. Сейчас в его глазах застыло безразличное выражение. Он напоминал мне бога, вернее, человека, который слишком часто разговаривал с богами.
— Учитель, — сказал я, запинаясь. — Прости меня!
Лицо старца осталось безмятежным, и все же я почувствовал, как внутри у него что-то дрогнуло.
— Ты называешь меня учителем? — спросил он. — Ты, Ганелон? Много воды утекло с тех пор, как я слышал из твоих уст столь смиренные слова.
Одержанная мной победа показалась мне бессмысленной. Я опустил голову. Да, я победил Гаста Райми, но мне не по душе была такая победа.
— В конце концов круг всегда замыкается, — спокойно сказал он. — Мы с тобой очень близки: и ты, и я — люди, а не мутанты. Я позволял магистрам Шабаша пользоваться моими знаниями только потому, что был их предводителем. Но… — он на мгновение умолк, — …вот уже двадцать лет, как мысли мои покоятся во тьме, где не существует понятий добра и зла, где люди плывут, как деревянные куклы, в потоке жизни. Пробуждаясь, я отвечал на вопросы. Меня ничто не волновало. Я думал, что потерял всякую связь с действительностью, и мне было все равно, унесет или не унесет смерть всех мужчин и всех женщин в Мире Тьмы.