Тема смертей Мартинесу не понравилась. Слишком мало времени прошло с последнего убийства. И ему совсем не хотелось обсуждать, сколько человек погибло, чтобы он стал капитаном "Прославленного".

– Вот мы и встретились. Парочка подозреваемых, – отшутился он.

– Точно. За сговор! – откликнулась развеселившаяся Чандра.

Заговорщики из них вышли так себе. Мартинес сидел во главе стола, Чандра справа от него. Пока Алихан разливал вино и ставил тарелки с орешками и соленьями, они обсуждали, кем из кадетов лучше заменить Чандру. Капитан раздумывал, не сказать ли Чандре, что Миши собиралась пожертвовать ею, обвинив в убийстве, но все-таки промолчал.

– Что там с журналами? – спросила Чандра. – Кроме паники в рядах старшин, конечно.

– Утром получил последние. Сейчас просматриваю. Некоторые даже заполнены целиком, – ответил Мартинес.

По крайней мере фальшивые сведения вписывать перестали; если не могли заполнить какую-то ячейку, не скрывали этого, вбивая фразу "Данные уточняются", возможно, потому что она солидно звучала.

– Наверняка, связист Ньямугали заполнила всё целиком, – предположила Чандра.

– Точно. – Мартинес улыбнулся и подал знак Алихану нести первое. – Ваши бывшие подчиненные молодцы. Конечно, я всё равно их проверю.

– И ошибок не найдется. Я их держала в ежовых рукавицах.

– Связистам проще, чем остальным. Франсис придется отчитываться за каждый насос, вентилятор и термостат.

– Вдруг стало их жалко? – В голосе Чандры звучало недоверие.

– Не особо.

Вошел Алихан с тарелками теплого тыквенного супа, сдобренного сливками и корицей. Чандра попробовала ложку.

– Повар здесь лучше, чем наш, хотя и у нас неплох.

– Я передам ему.

– Еда была хоть чем-то хорошим в отношениях с Флетчером. Всегда вкусно кормил, прежде чем задолбать до смерти.

Мартинес ел суп и думал, что Чандра могла хотя бы притвориться расстроенной – все-таки любовника убили.

– Чем же? – спросил он.

– Помимо секса?

Когда Мартинес не улыбнулся шутке, она продолжила, пожав плечами:

– Болтал обо всем подряд. О еде, вине, увлекательнейших отчетах, подписанных им за день. И об искусстве. И всегда занудно. – В глазах Чандры мелькнули чертята. – Понравилась штуковина в спальне? Навевала сладкие сны?

– Я сразу от неё избавился. Джукс подобрал не столь угнетающую вещицу. А зачем в спальне Нараянгуру? Флетчер говорил?

Чандра демонстративно вздохнула.

– Мне пересказать его теории?

– Почему бы и нет?

– Ну, он говорил, что если когда-нибудь выберет себе религию, то станет нараянистом, потому что только они по-настоящему цивилизованны.

– То есть?

– Дай вспомнить поточнее. Я старалась в это не вникать. – Она скривила пухлые губы. – Кажется, потому что нараянисты считали, что жизнь это страдание. Всё истинное совершенно, прекрасно и бессмертно, но существует только вне нашего мира, и мы можем приблизиться к этому лишь через созерцание красоты.

– Страдание, – повторил Мартинес. – Гомберг Флетчер, неприлично богатый и невероятно знатный, верил, что жизнь это страдание. Что его жизнь это страдание.

Чандра покачала головой:

– Я тоже удивлялась. Может, он и страдал, но не при мне. – Она презрительно усмехнулась. – Конечно, он же весь такой возвышенный, вот и вообразил, что его страдание столь высоко, что остальным не понять.

– Теперь ясно, почему шаа убили Нараянгуру, – сказал Мартинес. – Если ты веришь, что иной мир существует и не можешь этого доказать, при этом полагая, что он более совершенен и реален, чем наш мир, существование которого легко доказывается, ты, безусловно, идешь против Праксиса и Легион справедливости распнет тебя, даже чихнуть не успеешь.

– Тут не только вера в невидимый мир. Еще и чудеса. Когда после казни Нараянгуру сняли с давно засохшего дерева – с аяки, она зацвела.

– Да, чудеса тоже вряд ли понравятся Легиону справедливости.

Вечером, устроившись на кровати с чашкой какао и глядя на мать, ребенка и кота, Мартинес представлял, как на этом же месте, созерцая жуткого Нараянгуру, сидел и думал о страдании Флетчер. Доводилось ли этому знатному пэру из чуть ли не самого прославленного терранского клана Империи действительно страдать и какое утешение он мог получить, глядя на окровавленного человека, привязанного к дереву.

По словам доктора Цзая, Флетчер добросовестно делал, что должен, но тяготился навязанной ролью. Он играл сноба, но не был им.

"Флетчер заполнял свою пустую жизнь формальностями и искусством, – думал Мартинес. – Он ничего не создавал – ни скульптур, ни картин, а просто собирал их. Даже его манера командования не несла ничего нового и оригинального; он лишь полировал умения и навыки экипажа подобно тому, как полируют старинную серебряную статуэтку.

Но он страдал. Возможно, понимая, насколько пуста его жизнь".