После секса мы почти не разговариваем. Мы и вообще не очень много разговариваем. Такой у нас полуденный отдых. Я выпиваю стакан воды или сока перед тем, как уйти. Но чувствую себя при этом как-то иначе. Наполненным чем-то новым и особенным. Чем-то, возможно, поделившимся или что-то отдавшим… Кто с кем играл или играет? Не знаю. Не оба ли мы — сломанные игрушки? Мы потеряли своих владельцев, в пустой детской комнате нам остаётся играть только друг с другом или с самими собой. Куклы и люди, взрослые и оставшиеся детьми.

Меня просят рассказать о Великой Битве Варениками — а не получается. Наверное, так обстоит с самыми дорогими воспоминаниями. Есть событийная канва, а остальная часть айсберга — невидимая и невербализуемая; даже не эмоции, а какие-то холод или теплота, в зависимости от человека.

Хорошо помню командировку в штабном вагоне — по кузбасской ветке ЗСЖД — со всеми остановками и рейдами, информацию для прессы, высоко-высокопоставленных попутчиков. Когда все дела были сданы, я не стал оставаться на грандиозные пьянство & блядство с железнодорожными генералами, а перепрыгнул на кемеровский поезд — благо тогда на руках был открытый билет по всей Западно-Сибирской — и поздно вечером вышел на Новосибирске-Главном.

Первой подошла маршрутка в Академ — и я, не особенно раздумывая, поехал к Кате Гольдиной. С некоторых пор, как только я материализовывался в её — обильно увешанной колокольчиками, афишами, масками, куклами, фотографиями, монотипиями, подарочками, коробочками — квартире, здесь же необъяснимым образом всегда оказывался мой идеал интеллекта и мужской красоты. Нет, Катя не занималась сводничеством! Эти появления, пожалуй, даже огорчали её. Ведь только наедине с Катей мы могли по душам поговорить о пятистопных анапестах и французских одиннадцатисложниках. Третий перетягивал одеяло разговора на себя. Да и тема одеял стояла весьма остро. Возможно, именно поэтому на этот раз мы перешли к активным военным действиям.

Дальше в памяти простирается безграничное белое пятно. Убей бог не помню, кто выступил против кого (хотя я, скорее всего, по-джентльменски защищал Катю), кто достал из холодильника упаковку вареников и выпустил первый снаряд.

Перестрелка продолжалась, пока боеприпасы не размякли, не растерялись под кроватями, за шкафом, — спустя месяцы Катя ещё находила то в одном, то в другом углу мумифицированные корочки, — а мы не выдохлись. Один из последних залпов был местью за пошлую шутку в мой адрес, когда я уже пытался поудобнее разместить на уголке дивана свои одеяло и подушку. За неимением вареников я бросил в сторону обидчика трусами, которые — следует напомнить — провели на мне антисанитарные сутки в командировке.

Кто же знал, что именно этот символический акт и станет началом прекрасной дружбы? Через месяц, когда предмет одежды в ответ на многократные и настойчивые просьбы будет возвращен мне, я даже не узнаю жёсткий, мятый и местами склеившийся комок: «Что, это — мои трусы?.. Какой ты извращенец…» И, немного помедлив: «Почему я узнаю об этом только сейчас?»

Когда моя семейная жизнь в Гамбурге покатилась под откос, я уехал побродить по Венеции и Новосибирску. Венецию я не видел никогда и поэтому просто принял факт её существования к сведению, а в Новосибирске пропустил два-три года, но зато каких… Именно в это время в местной жизни произошли какие-то тектонические изменения. Видимо, пустоши, образовавшиеся в русских недрах из-за откачивания углеводородного сырья, вызвали не только подвижки обширных земных пластов; они резонировали и отдавались гулким эхом, искажали голоса и отражали радиоволны. Телеведущие вдруг загнусавили интонациями Владимирского централа. Газеты стали скучны. Центральный кинотеатр «Пионер» больше не сдавали в аренду лесбиянкам и гомосексуалам. Гей-дискотеки нового образца проводились на границе частного сектора, в подвале, за обоссанным собаками деревянным забором.

Стоило устроиться на стульчике импровизированного бара, как ко мне подошёл прогрессивный юноша и попытался заговорить по-английски. Я осмотрел себя: в моих нехитрых джинсах и майке не было ничего особенно западного. Но, наверное, находясь некоторое время среди представителей закатывающейся европейской цивилизации и не предохраняясь регулярным общением с соплеменниками, очень легко подхватить иной, равнодушный и поверхностный, взгляд… в общем, что-то выдало меня. Первому юноше я ответил, что приехал в командировку из Кемерова, и он как-то потерял ко мне интерес. Второму ничего не ответил.

А потом внезапно ожило всё былое, потому что по тёмной лестнице в клуб спустился он — Тимка. Высокий и породистый. Правда, он всегда был таким, даже на ёлке подшефного третьего класса, когда в костюме Буратино, под руку с одноклассницей, моей младшей сестрёнкой — Мальвиной, следует понимать, — выходил что-то зачитывать к доске. Тимка подрастал и, обогнав меня ростом, постепенно перестал заходить к нам делать уроки. Но однажды мы буквально столкнулись на дискотеке. И не где-то, а в том самом легендарном гей-«Пионере». «И ты здесь? — подмигнул он мне. — Классно! Звони как-нибудь!»

«Кстати, знаешь, кто там ещё был? — на следующий день я без всяких задних мыслей делился впечатлениями о вечеринке со своей понимающей сестрой. — Тимыч! Правда, здорово?» Позже сестра, тоже без задних мыслей, шутя, поделится со своей лучшей подругой: «Вот почему у него нет девушки!..» Но лучшая подруга почему-то испугается и передаст Тимке на уроке записку: « Это правда? Как ты стал таким?»

Тимка не мог простить утечки конфиденциальной информации, пусть она и не причинила какого-то особенного вреда. И лишь сейчас, спустя несколько лет, мы впервые могли об этом говорить — и смеяться. И вообще, нам было о чём рассказать друг другу. Обоих помотало там и сям. Его занесло в речное пароходство, — две навигации до Обской губы; в перерывах — курсы в Доме моделей и сертификат «манекенщицы»: для единственного парня в наборе не нашлось подходящего свидетельства. Поступления и отчисления из вузов. Наконец, совершенно неожиданно, газеты, реклама. И дела, кажется, стали налаживаться.