На улице Полевых Родников считается само собой разумеющимся шепотом обсуждать, когда же обе фрау наконец покинут нас и освободят рабочие места для каких-нибудь молодых и аттрактивных блондинок. Мне при этом всегда немного стыдно. Я понимаю, что грудастая девушка в приемной (вариант — загорелый юноша в узкой полурасстёгнутой рубашке, как на мне сегодня) больше соответствовала бы имиджу мультимедиа-издательства. И кофе, возможно, стал бы вкуснее. Но в качестве (надежных) коллег обе старушки меня абсолютно устраивают. И я догадываюсь, что, кроме этой работы, у них ничего нет. Нуждаться, уйдя «на пенсию», они, конечно, не будут. Но скорее всего просто угаснут от скуки за год-другой.

После отпуска я занёс фрау Бурмайстер русскую шоколадку, что-то вроде «Золотых куполов». Фрау Байерли была где-то в разъездах. «Вы мне всегда делаете подарки…» Я напряг лоб и постарался вспомнить, дарил ли ей что-нибудь раньше. «Ваши деревянные куклы, которые прячутся одна в другой, стоят у меня дома на самом видном месте», — сказала она, видя моё замешательство.

Мне стало так грустно! Я уже забыл о копеечных матрёшках, которые налево и направо раздавал после очередной поездки в Россию, а фрау Бурмайстер хранит их как настоящую драгоценность.

Это было позавчера. А сегодня она позвонила: «Я просто должна была набрать ваш номер и ещё раз поблагодарить. Необыкновенно вкусный шоколад…»

Не знаю, что со мной, — растроган, наверное… Глаза на мокром месте.

Один из самых больших человеческих страхов, задокументированный ещё в «Ревизоре», — что найдётся щелкопер, бумагомарака, проклятый либерал, пропишет в комедии. Чина, звания не пощадит, и будут все скалить зубы и бить в ладоши. Маленький и незначительный (вычеркнуто: русский) человек боится точно так же, как и крупный пройдоха. Хотя из-за своей скромной величины ни для комедии положений, ни, тем более, для трагедии нравов никакого интереса не представляет.

Подруга, правда, напомнила, другую цитату. Набоковский Мартын заходит к убитому горем писателю Бубнову. Какое-то время спустя «Мартын нашёл в русской газете новую бубновскую „новеллу“… и там у героя-немца был Мартынов галстук, бледно-серый в розовую полоску, который Бубнов, казавшийся столь поглощённым горем, украл, как очень ловкий вор, одной рукой вынимающий у человека часы, пока другою вытирает слезы».

Я честно предупреждаю всех мужчин и женщин, с которыми общаюсь и сплю, что чуть-чуть писатель.

Почти не помню дни рождения даже близких людей, не считаю нужным поздравлять и принимать поздравления сам. И в очередной раз стоит заметить лишь вот что. Год назад я влюбился. Были причины считать это неправильным (в человека несвободного). Но постепенно всё счастливо разрешилось, сейчас мы живём под одной крышей.

Примерно тогда же вышла моя книжка про славистику, я читал стихи в Булгаковском доме (плохо) и Музее Набокова (хорошо). Я увидел один за другим три Рима и ещё кучу городов. Один раз меня реанимировали. За исключением последнего обстоятельства, сюрпризы были только хорошие. Пусть так будет и дальше.

Куда отправляются двое мужчин, отпраздновав нечто важное в любимом кафе, заглянув ещё в пару питейных заведений и дошагав в обнимку через Шанце и Санкт-Паули домой? Воровать доски в порт.

После закрытия летних пляжных клубов к вывозу на свалку собраны хорошо и не очень хорошо сохранившиеся дерево, рейки, ящики, скамьи. Именно за ужином Ваню посетила идея соорудить на балконе деревянный настил. В две изнурительные ходки а-ля субботник под пронзительным ветром — и это после отмеченных аспирином и мёдом выходных — таскали по пять-семь двухметровых досок, перекуривали на подъеме к нашей улице, грохотали на лестнице. Полночь, груз дома, я сдаюсь и предлагаю завершить рабочий день. Но Ваню уже не остановить, он разматывает переноски, освещает балкон, раскладывает инструменты. В общем, программа к двум ночи была вчерне выполнена. Удивительно, но соседи ещё не заявили на нас в полицию по факту скрежета, грохота, забивания гвоздей.

Утром Ваня, даже не позавтракав, сел на велосипед и погнал покупать пилу, потому что одну доску надо ещё располовинить.

Оказалось, мы были не единственными, кто сделал это открытие и искал разгадку. На старой опоре моста в промгавани кто-то разбил палатку. Высота — пять метров над водой (во время прилива), до ближайшего берега пятнадцать метров… Перед палаткой стоит кружка или котелок, ночью мерцает свет, как будто внутри водят фонариком. На лодке пристать невозможно. Рядом фарватер.

Весь Гамбург обсуждал, кто — и не в последнюю очередь как — мог там поселиться. Городские форумы пестрели фотографиями, под которыми обсуждались теории. Бездомный? Шутка или даже реклама — туристского снаряжения, например?

Ваня был уже на полпути к ответу, когда заметил граффити на ближайшей пристани: Niemand ist eine Insel ganz f"ur sich allein.Это, несомненно, был вольный перевод отрывка Джона Донна: No man is an island, entire of itself; every man is a piece of the continent, a part of the main.Того, что у Хемингуэя.