Да и была ли это слабость? Разве это не было трогательной неуверенностью, боязнью потерять его?

Да, именно об этом он и хотел поговорить с ней. Он хотел сказать ей, что она может всецело положиться на него. Что он любит ее и только ее. Он не собирался нападать на нее, напротив, он уже придумал для себя защитную речь.

Защитная речь? Какое странное, просто пугающе странное выражение!

Кристоффер был уже осведомлен о состоянии обоих своих новых пациентов. Старшая медсестра сказала, что оба чувствуют себя удовлетворительно.

«Если бы», — с горечью подумал он, издали слыша жалобные крики Бернта Густавсена. Парень чувствовал себя очень скверно.

Боль — понятие относительное. У разных людей различная чувствительность к боли. У некоторых очень развита жалость к себе. Бернт Густавсен был явно из тех, кто любил рассказывать другим о своих муках. Кристоффер нисколько не сомневался в том, что парню было теперь безумно плохо, ах, бедный мальчик! Но другие, испытывающие не менее сильную боль, стискивали зубы и по возможности старались молчать.

Кристофферу оставалось только ждать, чтобы главный врач поскорее вышел на работу. Для него было мукой брать под свою ответственность Бернта и всю его семью.

Поскольку палата, в которой лежал Бернт, была ближе, он начал обход с нее.

Кристоффер поздоровался с крестьянином, попавшим в горный обвал. Этот человек лежал здесь уже долго, но сохранял удивительное чувство юмора.

— И что этот тип орет, как заколотый поросенок? — усмехнулся крестьянин. — Лично я не верю словам тех, кто беспрерывно кричит: «Ах, как мне плохо! Мне так плохо, так плохо!»

Скрыв улыбку, Кристоффер вежливо произнес:

— Этому парню в самом деле очень больно. Но он мог бы попытаться хоть немного взять себя в руки. Хотя бы ради других пациентов. Ну, как твои дела?

— Хочу домой, — ответил крестьянин.

— Я слышу это от тебя уже четырнадцать дней. Через пару дней мы решим этот вопрос.

— Вы говорите мне так уже четырнадцать дней. Мне нужно попасть домой к забою скота.

— Там справятся и без тебя. Могу сказать в утешение лишь то, что состояние твое улучшается.

Сказав это, Кристоффер повернулся к соседней кровати. Там лежал молодой ученый с сильно воспалившейся раной на руке. Рана эта никак не заживала, сколько ее ни прочищали и ни промывали.

— Ты, конечно, тоже хочешь домой?

— Ясное дело, — ответил молодой человек. — Но я сам вижу, что это пока невозможно.

— Мы сделаем все, что в наших силах. Скоро наступит улучшение.

Однако Кристоффер вовсе не считал так. Инфекция проникла слишком глубоко, с ней почти невозможно было бороться.

Он переходил от постели к постели в большом зале, и у большинства больных было только два желания: выписаться домой и заткнуть глотку тому, кто орал за стеной.

Кристоффер вошел в палату, где лежал Бернт Густавсен. Заметив вошедшего врача, юноша принялся орать с удвоенной силой.

— Ну, ну, — своим мягким, успокаивающим голосом произнес Кристоффер. — Как ты себя чувствуешь?

— Я умираю! Я знаю, что умру, никто не в силах вынести такие муки!

Просмотрев записи в истории болезни Бернта, Кристоффер сухо заметил:

— Я знаю, что тебе сейчас плохо, но так и должно быть. Тебе дадут немного морфия, это поможет. Мы сделали все, что было в наших силах, остальное доделает время.

— Мать и отец не придут ко мне?

— Они придут в отведенное для посещений время, я уверен. А пока тебе нужно отдохнуть.

«Чтобы не мешать другим пациентам», — подумал Кристоффер, но не сказал об этом вслух.

Обход продолжался.

Он пошел к Марит из Свельтена. Она лежала в другом корпусе.

По пути туда одна из медсестер с тревогой сообщила ему:

— В одном из корпусов началась эпидемия, доктор. У многих больных высокая температура.

Кристоффер пробормотал что-то сквозь зубы. Подобные внутренние эпидемии были бедой всех больниц. В те времена, в 1901 году, еще не было средств для борьбы с инфекцией. Единственным средством было мытье полов и стен карболкой и установление строгого режима.

— Немедленно изолируйте корпус, — распорядился он. — Думаю, мне не следует повторять все правила строгого распорядка.