Я уже положил пальцы на рукоять двери, осторожно, точно она могла быть раскалена, но какой-то новый звук внезапно привлек мое внимание. Сперва мне казалось, что у моего сердца появилось эхо, только эхо неправильное, неровное, как резкая барабанная дробь. Я даже приложил ладонь к груди, чтобы удостовериться в этом, и только тогда понял, что звук доносится до меня со стороны. Быстрый неровный перестук, обрывающийся то приглушенными шлепками, то стуком, который обыкновенно возникает, если ударить камнем о камень. Или подковой.

Я успел проклясть свою медлительность трижды, прежде чем звук стал явным и хорошо различимым. Кто-то подъезжал к дому. Кто-то, кто запланировал быть здесь к десяти часам, чтобы закончить одну очень важную работу. Кто-то целеустремленный и уверенный в своих силах. Выскочить сейчас, пока наблюдатели увлечены появлением Кречмера? Две фигуры в потемках, поди разбери, в кого стрелять… Я услышал скрип кожаного повода, а вслед за ним — негромкий стук. Так бывает, если кто-то соскочит с лошади, а на ногах у него обувь с твердой и прочной подметкой. Как, например, высокие жандармские, серого цвета, сапоги.

Поздно.

Я вернулся к столу, на ощупь, как слепой, нащупал флягу и сделал несколько глотков. Поодаль, все такой же чужой и бесполезный, лежал кортик, оружие моего не совершившегося бегства.

Я не слышал шагов, лишь когда спешившийся гость подошел к двери, стали слышны издаваемые им звуки — позвякивание палаша, шлепки подошв по размокшей земле, скрип сапог. «Он мог бы выстрелить через окно, — подумал я, разворачиваясь к двери. — Да видимо, не доверяет, хочет сделать все наверняка и собственноручно».

Дверь заскрипела неприятным шершавым голосом, вздрогнула, поддалась. Внутрь тотчас ворвался ночной ветер, пировавший снаружи и только сейчас нащупавший лазейку, внесший пахнущий стылым отчаянием запах мокрой земли. На пороге стоял Антон Кречмер, оказавшийся как будто ниже ростом, чем обычно. Лицо у него было мокрое, покрасневшее, обветренное, как и у всякого человека, скачущего в ночь, на мундир он накинул форменную шинель вроде кавалерийской, серую и тоже порядком мокрую.

Когда наши глаза встретились, он усмехнулся, отчего глаза у него блеснули каким-то лунным и в то же время черным огнем. В глаза Антона сложно было долго смотреть, их колючий блеск и раньше заставлял меня отводить взгляд, сейчас же это было почти невыносимо. Кречмер стоял на пороге и смотрел на меня, и в глазах его, кроме этого лунного колючего блеска, я не мог рассмотреть ничего вообще.

Я не знал, что ему сказать, не знал, что и делать. Кричать? Звать на помощь? Броситься самому? Положение было глупейшее, я чувствовал себя актером на подмостках, который вышел невовремя и теперь блуждает среди чужих и незнакомых декораций, пытаясь разобрать шепот суфлера. Единственное, что ты можешь сделать, когда нет плана, — послать к чертям вообще все возможные планы.

— Заходите. Вижу, промокли. Раздевайтесь. Ночь мерзкая в высшей мере… Вина?

Он медленно расстегнул и снял шинель, не глядя бросил на кресло. Она повисла на спинке, точно снятая с освежеванной туши кожа, серая и мокрая. Под шинелью обнаружился знакомый палаш в ножнах, узорчатая рукоять которого качалась из стороны в сторону.

— Здравствуйте, Курт, — хрипло сказал Кречмер, не двигаясь с места.

Неподвижный, холодный, чужой, неуместный — он был воплощением статуи Командора, явившейся без приглашения в теплую пустоту дома. Мне показалось, что воткни я сейчас ему в грудь лезвие, оно тотчас сломается с жалобным звоном. Кречмер поймал мой взгляд, рефлекторно скользнувший к кортику.

— Не надо, — сказал он. — Не советую.

Я развел руками, точно ни о чем таком не думал, но вышло все равно глупо. Как глупо вообще стоять перед вооруженным убийцей, прибывшим по твою душу. И вспоминать невыученную роль.

— Действительно, мы оба, пожалуй, староваты для дуэлей. Я безоружен, как видите.

— А я нет, — шорох обнаженной стали прозвучал резко и внезапно. Я уставился на потемневшее лезвие, смотрящее в пол. При всей расслабленности позы Кречмера я знал, что ему хватит одного движения кистью, чтобы эта полоса звенящего металла разделила мой череп на две аккуратные, но не обязательно симметричные половины. Обнаженное оружие ощущалось как присутствие третьего человека в этом доме, с его появлением воздух между мной и Антоном точно загустел, стал тягучим и липким.

Если люди Макса хотят взять Кречмера, пожалуй, самое время. Его внимание отвлечено, он стоит спиной к двери, и в его глазах, мерцающих все тем же непонятным мне светом, отражаюсь только я. Сделай я еще два шага навстречу, я наверняка смог бы разглядеть и черточки глаз, и морщинки, и даже шрамы на левой щеке. Но я чувствовал, что эти два шага оказались бы последними в моей жизни.

Возможно, я избрал не ту тактику.

— Однако если у меня нет оружия, это не говорит о том, что я по-настоящему безоружен, — сказал я, улыбнувшись. Но моя улыбка разбилась о взгляд Кречмера, как пуля на излете, жалобно взвизгнув, плющится о крепкую сталь кирасы. — Вы ведь не забыли, кто я?