Когда мы пришли домой, конечно же, позвонил Андрюшка. По неподвластным человеческому разуму квантовым законам распространения информации в мировом эфире, в который современные физики верят так же, как верили средневековые алхимики, он чувствует мои беды на любом расстоянии. Так иногда чувствует мать. А иногда не чувствует. Андрюшка не заменял мне родителей, они умерли, когда мне было двадцать два года. Но необъяснимо ощущает меня.

— Анюта? Как дела?

— Все просто отлично, Андрюша.

— Были на концерте?

— Были, очень понравилось. Особенно Никитосу. Мы решили, что он пойдет в следующем году в музыкальную школу. Я с ним летом позанимаюсь. У меня же отпуск очень большой в школе. Если я не уволюсь. Если уволюсь, то вообще — все лето отдыхаю, перевожу с немецкого на русский, пишу поэму про школу.

— Анюта, подожди, подожди… Что ты так нервничаешь?

— Я? — Я засмеялась. — Да ты что! Все отлично, концерт прекрасный, май — самый светлый месяц в году, самый оптимистичный. Завтра день рождения у мамы, надо поехать на кладбище, ты помнишь?

— Помню, — вздохнул Андрюшка. — Ну что случилось? Что там со школой? Хотя это ладно… Потом расскажешь. Ты устала просто. А как Андрис?

— Просто необыкновенный! Ты даже себе не представляешь! Бриллиант! Лауреат, красавец!

— Так, я понял, — сказал Андрюшка. — Я тебе перезвоню.

— Андрюша. Послушай меня. Ты никуда не перезвонишь. В смысле, мне ты звони, сколько хочешь. Но эта очень странная история закончилась час назад. И я никогда — слышишь? — никогда больше не хочу слышать этого имени. Всё. Прости, я тебя очень люблю. Нам завтра в школу. Спасибо тебе за всё, я знаю, ты хотел, как лучше.

— Анюта… Ну хорошо. Расскажешь, если настроение будет. Всё, так всё. Я тебя тоже люблю. Чмокни от меня близнецов.

— Да.

Потому что не надо придумывать себе химеры. Потому что не бывает любви в сорок два с половиной года. Потому что все, кто хотели меня любить, остались там, за порогом молодости. Потому что это все неправда. Потому что есть законы природы. Молодым искать и любить. Взрослым — растить детей и понимать мир. Всё, потом умирать. Другого нет и не будет. Если у меня всё так вышло в жизни, оно не исправится в сорок два года. Пора очарования и влюбленности — там. Где мне было двадцать пять лет. А я — здесь. Здесь у меня другие заботы. Всё очень определённо в этом мире. Кто бы это ни придумал. Я не знаю, что такое Бог. Я не знаю, что такое законы Природы, потому что я не знаю, что такое Природа, что такое Вселенная. И никто толком не знает. Но я знаю, что мне бывает очень больно, очень плохо из-за этих законов.

Бывает, но редко. Чаще бывает хорошо. Надо побыстрее забыть эту ухмылку моей судьбы и жить дальше.

— Спать! — крикнула я веселящимся близнецам. — И пусть вам приснятся ангелы со скрипками!

— И с альтами? — высунул лохматую голову из шкафа Никитос. — Нет ни одной пижамы. Что делать?

— Возьми мою, — Настька протянула ему пижамку. — Она с медвежатами, для мальчика подходит.

— Ага, — согласился Никитос. — Мне звук альта очень понравился.

— Никитос, ну как ты в оркестре мог услышать альт! Дедушка твой, кстати, мой папа, играл на альте, ты знаешь?

— Он же был директором школы! — крайне удивился Никитос, подошел ко мне и сел на пол, явно настроенный на долгие приятные беседы.

— Так, вставай-ка, натягивай пижаму с медвежатами, и чтобы через пять минут ни одного вяка из вашей комнаты я не слышала!

Никитос с неохотой встал.

— Мам, ты со мной как с дураком разговариваешь всегда.

— Да! — подтвердила Настька. — Обидно! А Никитос очень умный!

— Нисколько не сомневаюсь. — Я поцеловала обоих. — Ложитесь, пожалуйста. Дедушка правда был альтистом, но потом его назначили директором музыкальной школы. И он играл редко, только дома. Мама очень любила его слушать.

— А ты?

Какие удивительные вопросы задают иногда дети. Любила ли я слушать, как играет папа. Я сама никогда себя об этом не спрашивала. Нет, не любила, наверное. Ревновала, что мама всё бросала — ужин, наши уроки, стирку, всё и всех — шла, садилась и слушала папу. И ничего вокруг не видела. Это и есть любовь. Я так и запомнила свое детство. Льется где-то вода. Шипит, скворчит что-то на кухне. Сижу я, ковыряюсь с уроками, Андрюшка бегает во дворе с ребятами, а папа в другой комнате играет на альте, глухо, мучительно, тоскливо, таким мне казался звук альта, а рядом с ним замерла мама и слушает его. Так, стоп. Сейчас мне всё обидно, и я вспоминаю детство совершенно не так, как обычно.

— Я плохо понимала классическую музыку, когда была маленькой, но папой очень гордилась, — объяснила я детям.

Близнецы, чувствительные не к словам, а к интонациям и моим флюидам, внимательно посмотрели на меня.

— Мам, ты ночью, если захочешь плакать, приходи ко мне спать, хорошо? — сказала Настька. — Я специально поближе к стенке лягу, чтобы ты поместилась.

— Непременно, — засмеялась я. — Всё, ложитесь и спите.

Никитос вдруг еще раз подошел ко мне и поцеловал меня.