Да, понимаю, бесполезно вдумываться в смысл и основу мужской дружбы. Они с детства дружат — и точка. С того детства, когда еще не было до конца ясно, что Игоряша никогда не вырастет из любовно наглаженных Натальей Викторовной клетчатых штанишек на помочах — отлично его помню в этих штанишках, а Андрюшка легко и просто, через ступенечку, будет прыгать выше и выше, не поступаясь при этом ни честью, ни совестью — ничем. Просто у него такая судьба. У меня — такая, начиная со смерти Павлика в Эфиопии, бессмысленной и случайной, и до нынешнего дня, когда в моей жизни все перевернуто с ног на голову и переворачивается все дальше и дальше. А у него — такая. Закончил — защитил, поступил — перевели, назначили, наградили, повысили, увидели, оценили, еще повысили, не поступился, не ушел, не испугался, выбрал верных товарищей, не предал, и его не предали, наплевал на выгоду, от этого только выиграл, назначили, справился, еще выше, еще, через две ступенечки… Подонку высокопоставленному в морду дал, а подонка через два месяца и без Андрюшки посадили, Андрюшке — вместо обещанной отставки — честь и хвала. Мой брат — во всех отношениях правильный человек. И редкий случай — это оценивается по заслугам — там, где распределяются все наши удачи и неудачи, где, несмотря на закон расширения хаоса, рисуются и рисуются бесконечные, странные, пересекающиеся, у кого — изломанные, у кого — правильные и красивые линии судьбы.

— С ними есть хоть какой-то смысл разговаривать? Мать я видел — мне кажется, бесполезно.

— Мне тоже так кажется. Отца я не видела, но видела сына. Нет, смысла нет.

— Тогда — что? — Андрюшка спокойно смотрел на меня. — Нас какой результат интересует?

— Справедливый.

— А, ясно, — он вздохнул, крепко обнял меня и встал. — Анька, ты правильно сделала, конечно, что пошла в школу.

— Почему?

— Ты — настоящая училка.

— Я? Я? — от удивления я чуть не поперхнулась. — Я — училка?

— Конечно. Похожа на какую-то мою учительницу стала. Не могу вспомнить на какую, но точно похожа. Которую я любил. Умная такая еще была, ироничная.

— Что ты придумываешь на ходу!

— Придумываю! — опять засмеялся он. — Просто я вижу, как ты расцвела в школе.

— Расцвела? Да я с ума схожу от этой школы, недосыпаю, недоедаю, все нервы измотала себе…

— Вот и я говорю — расцвела, вся светишься, бойкая такая, нарядилась, причесалась как-то оригинально… А то все сидела на своей холодной лоджии в тапках, носках, замотанная в шарфах и про индукцию статьи переводила. Лоджию я утеплю, помню, обещал. Пришлю человечка, скажу ему, что купить и как сделать. — Андрюшка поцеловал меня. — А ты пообещаешь мне, что на лоджии всю оставшуюся жизнь не просидишь, хорошо? Лучше в школе шуруй, светись и другим свети. Все, пошел! Побежал, труба зовет, в смысле Евгения Сергеевна.

Евгения Сергеевна, Андрюшкина жена, никогда ему не звонит и не спрашивает — где он, когда придет. Раз нет дома — значит, прийти не может. Звала она его невидимо для окружающих. Когда-то много лет назад Андрюшка привел к родителям тоненькую девочку с косами и огромными глазами и представил им: «Женя, моя будущая жена». «Жена Женя — это как-то несерьезно, — засмеялся наш папа. — А по отчеству как вас?» «Евгения Сергеевна», — застенчиво представилась девочка. «Вот так ее и зови! А то Женя…» Так и прижилось у нас в семье.

— Анька, давай мальчика этого из школы уберем? Гродовский, да, его фамилия?

— Нет. Не надо. Он — Громовский. Но не надо. Я должна сама как-то это решить.

— Хорошо! — легко согласился Андрюшка. — Дети! — позвал он подозрительно притихших в своей комнате Никитоса и Настьку.

— Ау! Народ, выходи! — позвала я их тоже.

Веселый Никитос прискакал первым.

— Скоро тебе гипс снимут? Иди я тебе руку на прощание пожму, — Андрюшка протянул руку к Никитосу.

— Нет, не надо, — вперед неожиданно вышла очень деловая Настька, отвела руку Андрюшки. — И я с тобой целоваться не буду.

— Это почему вдруг? — удивился Андрюшка.

— Я теперь мужчинам не верю! — заявила Настька, отважно посмотрела на Андрюшку и мельком — на меня, ища поддержки.

— Это что у вас такое? — засмеялся мой брат. — Что произошло?

— А! — я махнула рукой. — Папа приглянулся их учительнице, а Настька бесится.

Вот правильно, что я вслух это все говорю при детях? А как надо? Чтобы Настька ходила и взращивала своих маленьких монстров — ревности, неполноценности — внутри себя и страдала в одиночку?

— А папе действительно приглянулась учительница?

— Вот мы это и проверим. С кем он поедет послезавтра — с нами в Клин или с Юлией Игоревной в Мырмызянск. Да, Насть?

— Да! — ответила Настька и неожиданно строго сказала Никитосу: — Штаны застегни!

— Ладно, — удивился Никитос, но штаны все же застегнул. — Дядя Андрюша, а хорошо быть генералом?

— Вот когда станешь генералом, расскажешь мне, — улыбнулся Андрюшка. — Все, пошел. Игоряху не обижайте. Да, Насть? — подмигнул он племяннице.

Настя вздохнула, мило улыбнулась, кивнула. Где она так научилась? Я, что ли, так делаю? Не увидишь ведь за собой.

— Анька, все же за такие вещи надо наказывать. — Брат посмотрел на меня. — Понимаешь? Есть грань, за которую нельзя заходить. Так они у тебя за пятерки будут детей красть, если поймут, что ты поддаешься, что испугалась.

— Ты же сам сказал, что это нелюди. И у них нелюдская логика, у них всё нелюдское. Я не знаю, как с этим быть.

— Я тоже.

Мой брат, офицер, имеющий два ордена, настоящих, за заслуги, командующий другими офицерами, не знает, что делать с хозяевами десяти фур, развозящих по России перемороженные оковалки мяса. На каком языке с ними говорить, какие законы к ним применять. Недействующие или действующие в ограниченных условиях. Если тебе нечем платить — закон действует, если есть чем — закон приостанавливает свое действие.