Шрифт:
«Абдалла не только верный мой слуга, он побывал со мной в Мекке, совершил хадж, он хаджи!» — дабавил весу словам Абдаллы хозяин его Али.
«Твоя очередь говорить, юноша.» — сказал Хонайн.
«Он плут, лжет, как все лакеи лгут!»
«Прошу быть кратким.» — прервал Хонайн.
«Негодяй, это меня ты называешь лакеем?» — возопил Абдалла, — «О, господин Хонайн! Я хаджи, я совершил паломничество в Мекку. Клянусь гробом Магомета, этот вор — еврей!»
Врач халифа слегка побледнел, закусил губу. Он готов был раскаяться в неосмотрительности: вступиться за иудея при всем честном народе! Но отступать поздно, и юношу жалко. И он спросил, откуда у того кольцо.
«Я получил кольцо от учителя, как знак благословенья на паломничество, которое еще не завершил. Есть некто в мире, кому готов отдать его, но человека этого пока не встретил. Нет у меня иного свидетеля, кроме правды. Я одинок и без друзей, но я не нищий и никогда не стану им. Немыслимые тяготы пути исчерпали силы и пошатнули дух. Я искал в кофейне угол, скрытый от глаз, чтобы забыться, возможно, умереть. А тут этот лакей — новая каверза судьбы. Не дано рабскому его уму понять, что для меня кольцо дороже жизни самой!»
«Покажи украшение.»
Юноша протянул Хонайну кольцо. Тот взял, ощутил биение пульса в дрожащей руке.
«О, моя Фатима!» — заголосил Абдалла.
«Позвать сюда ювелира!» — приказал вельможа.
Ожидая ювелира, Хонайн внимательно разглядывал красивый предмет, пытаясь разгадать секрет его значимости для юноши.
Подошел ювелир, поклонился Хонайну.
«Оцени эту вещь», — тихо промолвил Хонайн.
Мастер взял кольцо, придирчиво рассмотрел его на свет, ощупал пальцами, попробовал языком, повертел так и сяк и, наконец, изрек: «Не меньше тысячи драхм цена ему.»
«Готов ли ты уступить мне эту вещь за такую цену?» — спросил Хонайн Абдаллу.
«О, да!» — сорвался с уст Абдаллы мгновенный ответ прежде, чем он успел подумать, и глаза его загорелись.
«А ты, незадачливый паломник, если тяжба решится в твою пользу, возьмешь за кольцо двойную цену?»
«Мой господин, я говорю чистую правду. Я не могу расстаться с кольцом. Даже за дворец халифа!»
«Итак, на сей раз справедливость торжествует!» — ликуя, воскликнул Хонайн, — «Юноша, вещь принадлежит тебе. А ты, жадный лгун и негодяй», — продолжил вельможа, повернувшись к Абдалле, — «Получишь то, что прочил оклеветанному тобой. Ибрагим, побеспокойся, чтобы пятьсот палочных ударов по пяткам достались ему сполна. Ты же больше не одинок», — вновь обратился Хонайн к юноше, — «И у тебя есть друзья. Следуй за мной в мой дворец.»
5.3
Большой сводчатый зал впечатлял совершенством архитектурных пропорций и форм. Потолок, украшенный лепниной и тысячей серебряных звезд, покоился на изумительно стройных колоннах, отделанных белым и зеленым мрамором. Тех же тонов орнаменты мозаики расцвечивали пол. В центре зала из порфировой чаши бил фонтан. Среди великолепия этого богатства стоял изящный диван, принявший в мягчайшую свою глубину тело восседавшего на нем хозяина.
Хонайн оторвался от долгого чтения, отложил в сторону фолиант. Хлопнул в ладоши. Вошел нубийский раб, сложил руки на груди, согнулся в поклоне.
«Аналшар, как чувствует себя наш гость-иудей?»
«Жара нет больше, господин. Мы дали ему снадобье. Он очень долго спит, слаб, но поправляется.»
«Пусть пробуждается, я жду его.»
Поклонившись, нубиец вышел.
«Симпатия — странная вещь, и разум мой объяснения ей не находит», — рассуждает сам с собой Хонайн, и лицо его глубокомысленно, — «хоть и простое, чувство это не минует и меня, человека просвещенного, врача халифа.» Он продолжает размышлять о другом. «Дух учености в нем, красноречив, и перо бойкое. Но слишком схоластичен, а это мне не по нутру. Опыт учит большему, чем догма, он же убеждает в правоте сей мысли, а также в том, что и сам не совершенен. Есть многое, что доселе не ведому уму, хоть кажется порой, что просто это — заглянуть за занавес природы.» Послышались шаги. «Вот идет мой пациент. Он бледен. В глазах его страсть и дума вместе. Симпатия — вещь странная.»
«Юный чужеземец, ты здоров?»
«Вполне, мой господин. Благодарю тебя за доброту, но лишь словами могу подкрепить слова признательности. Однако, благодарность из уст сироты зачтется.»
«Ты сирота?»
«У меня нет родителей, кроме Бога отцов моих.»
«И Бог этот…»
«Бог Израиля.»
«Так я и думал. Мы допускаем, что Он есть творец, и что наш долг — поклоняться Ему.»
«Он наверху, мы, люди, внизу копошимся, но веры преисполнены.»
«В вере — сила.»
«Согласен. Добавлю: сила торжествует.»
«Звучит пророчески.»
«Пророчествами пренебрегают, но время открывает их боговдохновенность.»
«Ты молод и оптимистичен.»
«Таким же был мой великий предок, сразивший Голиафа в долине Эйла. Впрочем, едва ли это интересно мусульманину.»
«Я читал об этом и понимаю тебя вполне. Что до моей веры, так скажу: я поклоняюсь истине и желаю побольше единомышленников. С опозданием спрошу имя моего юного гостя.»
«Меня зовут Давид».
«На изумруде, что в твоем кольце, есть надпись. Иврит, я полагаю.»