– Так в Москву ехать надо.

– А вчера закладывал?

Севастьян многозначительно промолчал. Ни в субботу он не пил, ни в воскресенье. Времени не было.

Турыгин понял все правильно.

– Значит, в наркологии твоя Василиса, – подобрел он.

– Хочу сегодня забрать.

– Матери нет, отца убили, нянька сидит. Интересная история… Ты что, удочерить ее собрался?

– Историю?

– Нет, Василису.

– Да нет, это слишком, – покачал головой Севастьян. – И очень сложно. Да и ни к чему это мне, да и Василисе тоже… Дело не в том. Дело в том, что память к ней возвращается. Она уже вспомнила, как от одноклассников убегала, как Стоянова ее в свою машину посадила. Она думала, что они домой едут, а кто-то приложил к ее носу тряпочку с хлороформом… Это я так думаю, что с хлороформом. Ну, а потом уже укол с морфином… И это не Стоянова сделала. Кто-то у нее в машине находился… Кто там был, Василиса не помнит. Но может вспомнить…

Василиса уже отошла от последнего укола, и на морфин ее вроде бы не тянет. Организм у нее слабый, неокрепший, поэтому наркотическая зависимость уже должна была возникнуть. Но пока ничего такого вроде бы не наблюдается. Василиса и в чувство пришла, и воспоминания к ней возвращаются.

– Сорокина может вспомнить, подельника Стояновой, – уточнил Севастьян.

– И что?

– Не нравится мне этот Сорокин. Как бы он за Василисой не пришел.

– Да ладно тебе, Севастьян Юрьевич, страсти разводить, – иронично усмехнулся Турыгин. – Этот Сорокин сейчас наверняка с поджатым хвостом где-нибудь сидит, носа не высовывает.

У Севастьяна зазвонил телефон. Начальник отдела согласно кивнул, и он взял трубку.

Звонил Шепенков.

– Стоянова сегодня ночью вскрылась, – сухо, без всяких предисловий сообщил он.

– Как вскрылась?! – похолодел Севастьян. – Сама? Чем?

– Маникюрным ножом. По косой вены резанула, так, чтобы наверняка. Соседки утром проснулись, а она уже не дышит…

– Думаешь, сама вскрылась или, может, соседки помогли?

– Не исключено, что помогли. Будем с этим работать.

– Может, к этому Сорокин как-то причастен?

– Ищем его, ищем. Только никакой он не Сорокин. «Липу» он консьержке показал. Пальчики мы его в квартире Мелихова сняли, Козинцев его настоящая фамилия. Козинцев Тимофей Алексеевич, восемьдесят четвертого года рождения, в две тысячи третьем году был осужден на три года за ограбление… Никуда он от нас не денется.

– Хочется верить.

– Ты с Василисой поговори, может, она еще там что-нибудь вспомнила. Козинцева мы за поддельные документы взять можем, но этого мало. Надо, чтобы Василиса его опознала… Извини, некогда мне!

В телефоне послышались короткие гудки, и Севастьян вернул его на место.

– Стоянова вены себе вскрыла. Возможно, убийство, – вслух предположил он.

– А если нет? – парировал Турыгин.

– А если да? Если Василиса вспомнит ее подельника? Георгий Данилович, мне к ней надо ехать. Заберу, и у себя дома спрячу. Пусть у меня пока живет, а там видно будет…

Севастьяна сейчас меньше всего интересовало, что о нем подумают. Над Василисой нависла угроза, и он должен вывести ее из-под удара, а кривотолки – дело десятое…

– Я смотрю, ты с головой ушел в это дело, – в раздумье проговорил Турыгин.

– Ну, так вышло…

– Да ты не оправдывайся, я тебя понимаю. Но если личные обстоятельства мешают работе, нужно бросать работу. Хотя бы на время отпуска… Когда там у тебя по плану? В сентябре?.. – Турыгин заглянул в график отпусков. – Стыкалов пойдет в сентябре, а ты вместо него. Дела ему сдашь… Рапорт сейчас напишешь или спешишь?

– Спешу, – кивнул Севастьян.

Нехорошее предчувствие растягивало душу, будто гармонные меха. И Турыгин, спасибо ему, его понимал.

Василиса тихонько плакала, с пронзительной тоской глядя на Севастьяна. Вчера, когда он зашел к ней в палату, она вскочила с койки, прильнула к нему, а сегодня сидит на своей койке, даже не пошевелится.

– Что такое? Что за сопли? А ну-ка, нос выше! – попытался взбодрить ее он.

Но девчонка лишь хлюпнула носом, а слезы так и продолжали катиться по щекам.

– Вы нашли моего папу? – спросила она.

– Нет.

– Его же не убили, правда? Это же мне приснилось?

– Что приснилось? – внимательно посмотрел на Василису Севастьян.

– Папа разговаривал с Ольгой, а он подошел к нему сзади, приставил к голове пистолет и выстрелил…

– Кто он?

– Ну, парень, который у вас на фотографии. Да, это он был. Я его вспомнила. Он в папу стрелял…

Севастьян еще раз показал Василисе фотографию Козинцева.

– Да, он, – кивнула она.

– Точно он?

– Да, кажется, он…

– Точно он или кажется?

– Ну, там, где он стоял, темно было…