На другой стороне улицы неожиданно появился какой-то черный на фоне белого снега силуэт, контур мужской фигуры. Он казался таким же неуловимым, как мелькающая тень, таким же неживым, как здания, заставлявшие Сивиллу чувствовать себя карликом. Хотя этот мужчина, несомненно, мог бы сообщить ей, где она находится, обратиться к нему она не могла. Кроме того, она опасалась, что он неправильно поймет ее намерения. Она просто дала ему пройти мимо и удалиться в то, что выглядело как ночь, поспешить в мир, находящийся вне этих складов, вне ее молений.

Для Сивиллы, похоже, не было выхода, как, впрочем, и входа. Эти нагромождения зданий, находившиеся вне ее, в то же время тесно переплетались с ее внутренними страхами. Она чувствовала себя пойманной, запертой, попавшей в ловушку — ни туда ни сюда.

Неужели спасения нет? Ни такси, ни автобуса? Ничего, что могло бы доставить ее куда-нибудь, куда угодно, лишь бы подальше от этого непонятного места? Несмотря на то что перед посадкой на городской автобус в Нью-Йорке, где Сивилла жила теперь, ее всегда охватывало какое-то неопределенное тревожное чувство, сейчас она с готовностью рискнула бы поехать на автобусе. Впрочем, вопрос был чисто академическим, поскольку никаких автобусов здесь не было. Здесь не было ничего.

Ею завладела мысль о телефонной будке. Если бы она смогла отыскать будку, то удалось бы не только выяснить, где она находится, но и позвонить Тедди Элинор Ривз — соседке по комнате, которая наверняка уже беспокоится за нее. Потом Сивилла припомнила, что Тедди должна была уехать вместе с семьей в отпуск в Оклахому вскоре после того, как сама она отправилась в лабораторию.

По иронии судьбы Тедди настаивала на том, чтобы Сивилла, выходя на улицу, надела пальто потеплей. Она не послушалась, потому что это был один из тех дней, когда она была не в состоянии кого-нибудь слушаться. Весь этот день, а особенно после того, как стало холодать, она ощущала странную ошеломленность, какое-то непонятное возбуждение, не позволявшее ей задержаться в квартире даже на несколько минут, необходимых для переодевания.

Кроме того, Сивилла хотела бы позвонить доктору Корнелии Б. Уилбур. Если прошло уже достаточно много времени, доктор тоже начнет волноваться за нее. Может быть, Сивилла пропустила час своего визита к доктору? А может быть, к настоящему времени она пропустила уже множество часов?

Слова «настоящее время» волновали. Их смысл ускользал, поскольку было непонятно, сколько времени прошло с тех пор, как она стояла в ожидании лифта. Возможно, она поняла бы это, если бы могла припомнить, догадаться, что при вело ее сюда. Пока этого не произойдет, покоя для нее не будет.

Телефон казался наиболее вероятным средством связи с реальностью, хотя найти его было все равно что найти мираж. Но так или иначе необходимо отыскать его, нужно продолжать двигаться до тех пор, пока не удастся сделать это. Сивилла чувствовала, что у нее уже нет сил, и в то же время понимала, что не решится остановиться. Ноги у нее совсем онемели от холода. Хорошо зная зимы на Среднем Западе, она боялась, что, прекратив двигаться, замерзнет и погибнет.

Заставляя себя идти вперед, Сивилла прислушивалась к звукам в поисках хоть каких-нибудь признаков жизни, но слышала лишь завывания ветра. Квартал за кварталом вдоль безжизненных обледеневших улиц — и ни единого знака с названием улицы. Надежда на телефон становилась все более иллюзорной.

Чтобы успокоиться хотя бы ненадолго, Сивилла остановилась под уличным фонарем. При его тусклом свете она раскрыла сумочку и изучила ее содержимое. Карточка социального страхования, карточка Голубого Креста, водительские права, читательский билет библиотеки Колумбийского университета — каждый предмет был узнаваем и добавлял уверенности.

В кошельке, в котором было пятьдесят долларов с мелочью, когда она выходила из квартиры, осталось всего тридцать семь долларов сорок два цента. До лаборатории она шла пешком и при этом ничего не покупала. Может быть, на разницу в суммах она как раз и добралась сюда? Стояла, ждала лифта — и оказалась здесь. Ничего больше она не могла вспомнить.

Ключ от квартиры спокойненько лежал в соответствующем кармашке сумочки. А вот большого ключа с красновато-коричневой биркой Сивилла никогда в жизни не видела. Вертя его в закоченевших пальцах, она не отрываясь глядела на него, читая и перечитывая надпись, нанесенную позолоченными буквами: «№ 1113».

Как этот ключ очутился в ее сумочке? Откуда он появился? Очевидно, это ключ от номера в отеле, но, в отличие от большинства подобных ключей, он не имел надписи с названием или адресом отеля и не позволял определить, что же это за город.

Может быть, это все-таки кошмар? Нет, ключ был осязаемым, бирка — солидной, уличный фонарь — реальным, как и безобразные здания, следящие за ней с злобной насмешкой. Реальным был и снег, липший к ее пальто и к ногам. А ноги двигались; вопреки всем ее страхам, ноги не отмерзли. Когда Сивилла поспешила дальше, понимая, что у нее нет цели, она осознала черный юмор этого бессмысленного передвижения. И все-таки она шла вперед — из никуда в никуда, пытаясь преодолеть растущую панику.

Ключ к номеру 1113 был силой, гнавшей ее вперед, мотором, который раскручивал маховик ее паники. Но внезапно тот же самый ключ стал средством успокоения. Он отпирал некую дверь — дверь номера в отеле, ведущую в убежище от холода, в настоящий рай. Там Сивилла, по крайней мере, могла бы согреться, достать какой-нибудь еды и отдохнуть.