Затем уж не испытание просто, а само Искушение входит в дом: ученик отца, теперь пожилой профессор, классик, привороженный её умом, её убеждениями, начинает бывать у нее. Он знал её ребенком. Между ними — поколенье. Он сед. Он сед и прелестен. Vieux-beau [33] . Бездна ума, воспитанья, изысканности (недаром учился в Греции…) Но — язычник, но — словесный гурман. Ночи бесед.

(Есть всегдаодин миг, и не виноват искушающий, тыдаёшь на него согласие!) Когда этот миг наступил — не подняв глаз (а он только ждал — жеста, слова…), свернула и то, и другое. Проводила его до дверей. Было три часа ночи.

Но был незримый час Вечности. Перед нею она была права. Дома его ждала жена, тревожилась, что поздно. Урывать, воровать у жизни радость общения? Ради своейсладости? Как с Евгением? Нет! Ради достоинства человека — эту сладость отвергнуть. А жизнь продолжала свое: колдовать… Новый друг. К ней на четвертый этаж подымался старый земский деятель, журналист, старец.

Под деревьями дома отдыха началась их дружба. Как молодой он вошёл в её жизнь. Ввёл её в свою семью. Жена — старушка, тонкая, умница, очень больная, отзывается во всю мощь сил. Ника дружит с ними.Множество их детей — ей чужды (почти её поколение — у младших). Её приходы к ним, редкие (много работы)— им праздник. А ей — в ней уже началась смута.

Новые друзья роются в ней, как Скупой рыцарь в сокровищах, это все тот же их "Sturm und Drang" [34] , у которого нетвозраста.

Она приносит им читать свои сказки. Об эфенди, о Зарэ и Фатиме, о Зорэ и Азиаатэ и многих. Скучные взрослые дети скучно слушают и пьют чай, старики загораются, как молодые! И зовут этого старика — Леонид!

Полгода сидит он у нее в кресле, среброволосая грива до плеч прекрасна, как кудри юности…

Вскоре, поболев, умирает жена старика. Ника едет вместе с ним к ней на могилу. Затем Ника получает письмо: он просит её подождать, не рушить сразуего воздушные замки! Ей и её сыну будет лучшепокинуть бессемейную и притом бессолнечную комнату. Один из егосыновей переедет в ихкомнату, а они — в большую, солнечную, обжитую квартиру: тепло, уютно, готовый стол (у них прислуга), она внесёт свой пай в их хозяйство, получит много всяческого тепла и уюта, будет свободна от быта, сыну будет семья — а ему, старику, — радость дружбы — жизнь позади, впереди только смерть, но она будет рядом с ним на старости его лет. Ника читает — и сердце бьётся. Ей хочетсяэтого! Но — ведь это услада! Ежедневный бой с — чувствами… Уход от своей новойдуховной свободы. Но как трудно — отказать человеку его возраста, отнять у него последнююмечту, платоническую! На Никиных плечах — ноша почтине по силам! Решить такое — и в тусторону, и в эту — как будто умереть, немножко — или самой умереть, или дать смерть другому… О нет! — говорит она себе. — Такиерассуждения — лукавы! Будь ясна и чиста. И она берет лист бумаги:

"…Мой дорогой друг! Углубитесьв меня. В то, чтоВы во мне любите. И Вы поймете, — кто, кроме Вас поймет? — мой ответ: Вы знаете мое отношение к Вам — знаю, что знаете. Вы зорки, и тонки, и опытны, и все понимаете. Мне очень по сердцу Ваш план. Я так и двинулась к Вам навстречу. Но — увы, это новсе решает! Ваши дети, неизвестно, как все это сложится. Трудности с моим сыном. Безвозвратность такого решения (не может же Ваш сын переезжать туда и обратно…). В отношения — безоблачные пока Ваши со мною, — войдёт то, от чего мы свободны — жизнь… И чтобы Вам пожалеть о предложенном? Чтобы ещё маленькая морщинка легла на дорогое мне лицо? И ещё: моя цыганская жизнь, со стирками ночью, с примусом — на полу, с отсутствием дняи ночи,с ночной варкой крепкого чая, с внезапными приездами друзей, с беспорядком моим(мне — волшебным)— всему этому будут подрезаны нечестивые крылья в Вашей доброй семье, а ведь я к этому, как кошка, привыкла…

Будем видеться,, как виделись, если удастся — чаще. Будем мудры, осторожны, во всем — дальновидны… Яжму обе руки Вам от всего сердца… И простите мне рушение нашего общего воздушного замка!"

Года через три она жила в доме отдыха. Была осень. Листья густо шуршали на сырых дорожках. На нее вдруг напала неиспытанная ею тоска! Она металась, как будто вдруг заболев. Не понимала. Так — несколько дней.

В Москве, приехав, узнала: в те дни Леонид Вячеславович умер. От рака печени. Именно в те дни.

Она стояла над его могилой вместе с его старшей, хромой, и, должно быть, самой любимой дочерью. В её лице что-то отцовское, и та же застенчивость взгляда…

"Нет, не может быть, чтобы он незнал сейчас, что со мной! (Если тогда и незнал, умирая, как я в эти дни — мучалась: тогда могне знать, но теперь— знает!)".

Луч солнца упал сквозь листву на увядшие венки на могиле, ветерок тронул ленты, солнце пронзило темные лепестки цветка…

А жизнь шла дальше. Сереже был уже девятнадцатый год, когда в Никины дни вошёл человек, двумя годами старше её сына, занявший её внимание надолго.

Она помнит, как, войдя в её комнату, кем-то к ней присланный, в светлом поношенном полушубке, из которого вырос, от него повеяло чем-то родным, домашним. Юноша долго снимал калоши и что-то силился произнести, пока она поняла, что он — заика, и увидела его: поднятый на нее взгляд был смел, умен, радостен, и в нем ликовал заплетающийся, как заиканье, рвущийся к преодолению юмор: молчанье первой встречи, которое сейчас, вот сейчас, оно же не может иначе! он, слишком много слышав о ней, знает— все сейчас перейдет в дружбу! Взгляд был голубой, лицо узкое, рот — девствен? детский? — и в комнате, от рукопожатия, стало весело, они засмеялись, он рассказал о себе: шахматист, теоретик. Живёт с мамой и теткой, мама — друг, тетка? смешная она! она же не понимает его, а — старается воспитать — и они снова смеются. Волосы у него сзади подстрижены (тетка велела), спереди — высоко надо лбом, густо и пышно, гребень не проберет, русые. Волнистые. Он пишет стихи.

— Маяковского любите?

Оно вылетает через судорожность заикания, повелительно.

— Ну, ещё бы!

Он презирает стихи — все эти, ну, понимаете? Понимает! Через час кажется, что он никогда не выходил от нее, тут родился. Сын? Брат? И он не уходит. Когда он ушел под утро, все не попадая в калоши и ужасно над этим смеясь (а соседи спят, надо тихо, а он не может), она знала, что жизнь ей прислала такогодруга — а был ли такой? Обожает её, каждое её слово — предчувствует. Все похоже! Непонятно — 36, 20! Стало волшебно жить…