Да, я дам — пусть прочтет. Но говоритьс ним обо всем этом — я не в силах!

Прочтя конец повести, Мориц сказал Нике:

— Завтра надеюсь через того же переправить туда же, в Москву. Человек надежный…

А слухи о ликвидкоме длились.

Расставанье с Морицем ей непосильно, потому что он стал ей так близок, как сын.

Росчерк чьего-то пера — и он станет призраком… В дни, когда заговорила его каверна, когда новое горе встало впереди — его смерть…

Жест, которым Мориц молча передал ей кота Синьора, согревает её, точно печка с раскрытой дверцей. Он понял, что с ней? С этим человеком — да, не соскучишься, но — можно пропасть, сразу — от истощения сил…

Она открывала в бюро дверь, когда услыхала голос Толстяка:

— И высокая?

Хрипло отвечал, голос Морица:

— Лезет вверх!

Сердце Ники замерло… Он сидел — было видно в открытую дверь бюро. На худых щеках цвел румянец. Она знала этот румянец (по брату).

— Да немного, тридцать восемь и девять… Немножко ещё поработаю. Чаю налейте мне, Ника, — сказал он, — покрепче, пожалуйста… пусть немного остынет. Он сел за рабочий стол.

Ника дочитывает письмо к ней Морица:

"Тогда Ваше отношение не будет терзать меня, как это часто бывает сейчас. Я много раз говорил Вам, Ника, что иногда заботой можно погубить человека. Говорил и о деспотизме самоотречения. Думайте больше о себе, это будет мне вдвойне и втройне приятно, и плодами этих Ваших забот и я воспользуюсь".

На полях было приписано: "Вот и сегодня я лег не в 12 — из-за Вас".

Неужели последние слова — полемика? — спросила себя Ника — или он вправду ощущал, что должен лечь в двенадцать? Может быть, вдруг понялто, что не понимал до сих пор?

Довольно! Не надо больше в нем сомневаться! Этим его письмом какой-то цикл — завершён.

Она встаёт с насквозь освещенным сердцем. В нем светло — и в мире светло тоже. Она окутала тихой радостью, что теперь действительно нужна ему. Как долго она этого добивалась! Какая мука была — себя в каждой мелочи дня отдавая — сомневаться именно в этом. Она изменит все — в корне. Перестанет что-либо напоминать, упрекать. Просить. Она так доверяет ему, что возвращает ему свободу. Как она — в сомнениях, так он мучался от ущемления свободы. Да, этого она недооценивала — страсть к свободе — самая яркая в нем черта. Он был терпелив к ней, — она этого не понимала. Теперь ясно — все. Маленькие срывы — прощать. Молча терпеть их. Контрольные пункты заботы о своем здоровьи в этом бешеном темпе работы — так, чтобы не погибнуть — он взялся держать в руках: "Режим исполнять буду. Буду стараться, чтоб исключений было меньше". Чего ещё требовать от человека? Теперь он не узнает её. Узнает, к ак и м другом она умеет быть!

Она сидит за работой. У м её понимает, что фраза о её заботе о себе, плодами которой и он воспользуется, — эта намеренная, им решенная ласка. Он погладил её — как кошку. Что ж, неплохой жест: желание одарить… Конечно, тут было больше любезности, чем сути. Но на уровне его прежних выходок — это ценность. И работа её идёт хорошо. Но когда Мориц уходит в Управление, в ней — отчего? — начинается тонкая горечь. Что-то есть сейчас в нем такое, что парализует её. Её молчание с ним, которого — она хотела и которое должно быть радостным, — подается с удержанным вздохом… Ему неловко с нею, ей — с ним. Что за мука! Какой коротенький роздых! Ирония над собой распахивает за её спиной — крылья! О, недобрые крылья! Наклонясь над работой, она закрывает глаза. Сжимает в себе что-то — самозащитой.

Но жест, которым он молча передал ей кота, согрел её, точно раскрытая дверца печки. Он понял, что с ней? С этим человеком — да, не соскучишься, но — можно пропасть от истощения сил…

Она уходит к себе точно, в законный час, а они садятся играть в домино, при свече — так как опять потух свет! Но какой-то его виноватостью пожрано её счастье от его письма.

Ника попросила Морица по–английски — сказать Матвею, чтобы он поднял доски возле его, Морица, кровати — проверить, нет ли там воды:

— If you want to be kind to me — do it — For my sake!

— Useless! — отвечал тот, — there is no water there. And if you want to be kind — go to your work instantly [36] .

И вот уже снова был маленький земной ад: грызла мысль, сделает ли это Мориц — завтра — и станет ли это ежедневной работой Матвея, пока пройдет вода, — или так и будут жить легкие Морица над гниющей под кроватью водой.

Наутро, встав рано, она увидела, что пол — сух, и все — на месте. Оттого ли, что на улице был ледок, Матвей решил, что можно не проверять воду? А ледок — как слюда, уже тает… Но добродушно обратись к ней, Матвей сообщил, что в пятом часу он вытаскал около десяти вёдер воды, а затем зашлаковал их вместилище.

— И больше воды не будет, увидите!

— Матвей, ты — умница! — восхитилась Ника. — Только ты, как я, жалеешь Морица!

— Да разве я не понимаю! — отозвался Матвей. — От воды под полом — какая польза? От ей — один вред… (И вот был снова маленький земной рай…)

Но демон сказал зорко: "А почему ты счастлива? Тебя же занимал вопрос, для твоего ли покоя Мориц велел Матвею поднять доски? Какое это имеет отношение к тому, что Матвей взял да и зашлаковал подполье?" Она вяло ответила: "Не знаю"… "То есть к а к не знаешь?" И она удивилась: "Почем же я — не знаю? (зорким глазом в себя), — максимальный анализ есть одновременно и минимальный, потому что стоит не дополнить одну унцию дела и — zerfallen die ganze [37] постройка… Потому что на месте, где должно быть сухо от верного понимания, стоит лужа ложного толкования дела, и надо анализы — эту лужу вычерпать.