— Дом у него отличный, — рассказывала Федосья Ивановна. — Можешь у них жить, сколько пожелаешь, до тех пор, пока в своих хоромах не устроишься. Они рады будут. Жена у него добрая-предобрая и степенная такая женщина, хорошая. Он ее себе в супруги у князей Голицыных откупил. Она ко многим господам в городе вхожа и у губернаторши бывает. Найдут там тебе какую-нибудь почтенную старушку из бедных дворянок, которая с радостью согласится при тебе жить, и устроишься ты расчудесно. Свой дом, свои лошади и экипажи. Знакомство с хорошими господами заведешь. Разговоры ты по-французски вести умеешь, а также на клавикордах играть, а там, Бог даст, судьбу тебе Господь пошлет.

А Марфинька, рассеянно слушая эти речи, думала:

«Неужели же я так-таки никогда не познакомлюсь с ним? Неужели ему совершенно не хочет посмотреть на меня поближе, поговорить со мною?»

Ей казалось, что она имеет много-много сказать Воротынцеву и узнать от него, так что равнодушие, с которым он относился к ней, так упорно игнорируя ее присутствие в доме, в одно и то же время и оскорбляло, и удивляло, и раздражало ее до чрезвычайности.

Впрочем, не ее одну изумляло пренебрежение молодого барина к барышне.

— Что же это он как с нашей барышней-то? Точно забыл, что она в доме? — недоумевала дворня.

— Дайте срок, вспомнит, — замечали со знаменательными улыбочками приехавшие с ним люди.

А Мишка по секрету сообщил Федосье Ивановне, что барин, когда некому за ним подсмотреть, частехонько поглядывает на окно барышниной комнаты.

— Да вот беда, завешено оно у нее завсегда теперича, сколько ни гляди, ничего не увидишь, — прибавлял он с лукавой усмешкой. — Постоит, постоит барин, пожмет плечами да и отойдет с носом.

Слушая эти россказни, Федосья Ивановна хмурилась и с каждым днем все настойчивее уговаривала барышню скорее покинуть Воротыновку.

— Хочешь, я ему скажу, чтобы Малашку с тобой отпустил? Он отпустит, вот увидишь, что отпустит, — сказала она ей после вышеописанного разговора с барином в нижнем кабинете.

— Хорошо, скажи, — ответила Марфинька, чтобы отделаться.

— Так собирайся, в субботу выедем.

— В субботу? — с испугом воскликнула барышня.

— Ну да, в субботу. В три дня уложиться успеем. Чего нам тут с тобой дольше валандаться-то? Меня он отпустил. «Ступай, — говорит, — старуха, на все четыре стороны, ты мне не нужна». Мне, значит, сдать только ключи, кому он прикажет, да и дело с концом. А тебе и сдавать нечего. Тут ли ты, нет ли тебя — ему все едино. Скоро две недели, как он приехал, а ни разу даже не спросил, жива ли ты. Вотткакой он до тебя ласковый, братец-то! — прибавила она с усмешкой. — И зачем тебе чужому обязываться, когда у тебя свой дом есть? Ты — сирота и девица, ты сама себя блюсти должна, чтобы не сказали, что ты его хлеб-соль ешь, а он тебя презирает.

— Я еду, — сказала Марфинька.

— Ну, вот и отлично! Завтра пораньше в Гнездо поедем, панихидку там по родительнице твоей справим, а вернувшись, укладываться начнем. Можешь что и из мебели себе отобрать; я ему скажу, он не рассердится. Скупости в нем нет, что говорить; что правда, то правда.

— Он теперь там один? — указала Марфинька в сторону западной башни.

— Один, небось, не соскучится! Одни гости уехали, другие понаедут, без удовольствий не останется… Тебе что? — обратилась она к вбежавшему казачку.

— Барин приказали просить барышню с ними кушать! — скороговоркой отрапортовал запыхавшийся мальчик.

Федосья Ивановна руками развела от изумления, а Марфинька вспыхнула до ушей.

— Ну и выдумщик же! — с досадой покачивая головой, проговорила старуха. — И с чего это ему вдруг вздумалось, чтобы ты с ним кушала? Удивительное дело! Что же, надо идти, коли зовет, делать нечего, — продолжала она, отвечая на недоумевающий взгляд, которым уставилась на нее растерявшаяся барышня. — Да не забудь сказать ему, что мы с тобой в субботу совсем отсюда уезжаем! Слышишь? Не забудь! — повторила старуха, оправляя ленту у пояса барышни и густые гроздья мелких завитков, пышно взбитых по обеим сторонам ее высокого белого лба.

Марфиньке пришлось так долго ждать в столовой, что она успела успокоиться, но сердце у нее снова заколотилось в груди, и лицо залилось густой краской, когда из соседней комнаты раздались звон шпор и мужские шаги. Однако, невзирая на то, что от смущения у нее закружилась голова при появлении Александра Васильевича, она не забыла сделать ему реверанс по всем правилам искусства, как учил ее маркиз, — прищипывая двумя пальчиками слегка юбку и опустив глаза.

Воротынцев остановился на пороге в нерешительности. Но его колебание было недолгим. Марфинька была такая хорошенькая, свеженькая, от всей ее грациозной фигуры веяло такой наивностью и чистотой, что вопрос о том, как с ней обойтись: как с равной себе девицей и родственницей или свысока, давая ей понять расстояние, существующее между ними, — разрешился сам собой. Иначе, как с веселой улыбкой и комплиментом на устах, он не мог подойти к Марфиньке, — так она показалась ему очаровательно мила в эту минуту. Не мог он также отказать себе в удовольствии поцеловать ее руку и, ни на минуту не переставая приятно улыбаться и говорить, повел ее к столу.

Что именно он говорил ей, барышня от смятения чувств в первую минуту понять не могла, но он звал ее кузиной и так ласково смотрел на нее, что к концу обеда она не только отвечала впопад, но даже расхрабрилась до того, что сама стала предлагать ему вопросы.

Неужели она боялась его когда-нибудь? Он — добрый, милый, веселый и совсем-совсем простой, такой же простой, как и сама она. С ним ей так весело и ловко, как никогда ни с кем не бывало. Точно она с ним прожила всю свою жизнь. Он так хорошо понимает ее, что по глазам угадывает ее мысли и желания. Никогда еще Марфинька не испытывала такого блаженства.