Шрифт:
«Гений, — подумал Селдон. — Гений, будь он неладен!»
Он тяжело вздохнул. Скорее бы кончился этот юбилей!
Глава 7
— Можно войти? — спросила Дорс, заглянув в приоткрытую дверь.
— У кого ты спрашиваешь? Тут, кроме меня, никого нет.
— Ну так, на всякий случай. Это же не твой кабинет.
— Вот именно, — буркнул Селдон. — Из моего кабинета меня выгнали из-за идиотского юбилейного торжества. Господи, скорее бы оно закончилось!
— Вот-вот. Стоит этой женщине что-нибудь затеять, и из мухи немедленно вырастает большущий слон.
Селдон тут же принялся защищать Манеллу:
— Да нет, я уверен, намерения у неё самые благие…
— Уволь меня от этих благих намерений! — фыркнула Дорс. — Да я к тебе не за этим пришла, кстати говоря. Есть кое-что поважнее.
— Ну говори.
— Я разговаривала с Вандой про её сон… — проговорила Дорс и запнулась.
Селдон прокашлялся.
— Ну, зачем ты… Надо, чтобы она забыла об этом.
— Нет. Ты не спрашивал её, что именно ей приснилось?
— Конечно, нет. Зачем заставлять малышку снова переживать?
— Папочка с мамочкой тоже не позаботились с ней поговорить. Пришлось мне её расспросить.
— Но зачем, Дорс, зачем её мучить?
— Затем, что я чувствовала, что это надо сделать, — угрюмо ответила Дорс. — Так вот, во-первых, сон этот ей приснился не дома, не в детской.
— Где же он ей в таком случае приснился?
— В твоём кабинете.
— Что она могла делать в моём кабинете?
— Хотела посмотреть, как идут приготовления к празднику, зашла в кабинет, ничего, кроме пустых стен, не увидела — только твоё кресло и осталось. Такое большое: глубокое, высокое, мягкое — то самое, которое ты за что-то любишь и никак не даешь поменять. Поломанное.
Селдон вздохнул — Дорс напомнила ему о давнем бесплодном споре.
— Никакое оно не поломанное, — пробурчал он. — А нового мне не нужно. Ну, и что же дальше?
— Она забралась в кресло и принялась гадать, а что, если вдруг ты раздумаешь устраивать праздник и как это будет плохо. А потом, как она говорит, вроде бы уснула, потому что в голове у неё всё как бы перемешалось, и она ничего не помнит, кроме своего сна. А во сне она видела двоих мужчин — именно мужчин, а не женщин — и эти двое разговаривали.
— И о чём они разговаривали?
— Точно она не помнит. Ты же понимаешь, как трудно порой вспомнить сон, особенно когда он снится в необычном месте. Но она помнит, что говорили они о смерти, и думает, что о твоей, потому что ты такой старый. Но два слова она запомнила точно: «смерть» и «финики».
— Как?
— Смерть и финики.
— И что это, по-твоему, значит?
— Не знаю. А потом, как она говорит, они прекратили разговор и ушли, а она проснулась в кресле, и ей стало холодно и страшно, и с тех пор она никак не может успокоиться.
Селдон задумался.
— Послушай, дорогая, — сказал он немного погодя, — стоит ли придавать значение детским снам?
— Прежде надо задать себе вопрос, Гэри, был ли это сон.
— Что ты имеешь в виду?
— Ванда не помнит точно, спала ли она. Она говорит: «вроде бы уснула».
— И каковы же твои варианты?
— Может быть, она задремала и сквозь сон услышала реальный разговор — реальный разговор живых мужчин.
— Живых мужчин? Которые говорили о том, чтобы убить меня с помощью фиников?
— Да, что-то вроде того.
— Дорс, — решительно проговорил Селдон, — я знаю, что тебе всюду мерещится грозящая мне опасность, но дело зашло слишком далеко. Зачем кому-то может понадобиться убивать меня?
— Между прочим, две попытки уже были.
— Не спорю, но надо же учитывать обстоятельства. Первая попытка была предпринята вскоре после того, как Клеон назначил меня премьер-министром, и исходила от дворцовой мафии, так сказать, которая была оскорблена до глубины души столь неожиданным выбором кандидатуры на этот пост. Вот некоторым и показалось, что всё уладится, если меня убить. Вторая попытка покушения была предпринята джоранумитами, рвавшимися к власти, которые думали, что я стою на их пути к заветной цели, ну и добавь к этому ещё затаенную злобу Намарти.