– Опять стали говорить, что будет конец света, - сказала Мазалту.

Елисавета худыми бледными пальцами левой руки, с рыжавыми от хны ногтями, горестно покручивала многочисленные перстни на правой.

– А это безденежье! – говорила она. – Ведь Хозу могли послать тудуном 5381в Саркел или Семендер. Конечно, я бы с ним не поехала. Я родилась в Итиле… Я люблю Итиль… И вообще женщина затем выходит замуж, чтобы обрести поддержку… Правда же? Поддержку и… ну, чтобы ее обеспечивали. Так же?

– Куда идет эта жизнь? – качнула жирными плечами Мазалту.

– Но этот трус и лентяй отказался уезжать из столицы! – говорила Елисавета.
– Ты представляешь, надсматривать за таможней! Это же совсем другие деньги! Но мой мерзавец не пожелал уехать из столицы! Конечно, это значило бы ограничить себя в каких-то удоольствиях… Но скажи, разве это мужчина, который… так поступает. Который обрекает свою жену на полунищенское существование. Негодяй. Мерзавец!

– Говорят, что надо уезжать из Итиля, - бубнила Мазалту. – Это ужас! Семья Хойон уже уехала. Боже мой, в холодное место. У них там какой-то родственник считает деньги местного мэлэха... В тех местах – короля, значит.

– Нет, он не мерзавец. Он – страшный человек. Знаешь, я ничуть не удивилась, когда узнала, что в юности, чтобы приехать в Итиль, он ограбил своего брата. Да-да. Он воспользовался связями моего покойного отца. Он выпил мою молодость.

– А Леви, Леви тоже. Продали все три свои дома. Продали свои торговые места. Они едут в Армению. Но все же знают, что они из Армении собираются ехать в Несибим 5392, а оттуда, конечно, в Сефарад. Что бы они делали в этой нищей Армении? Кстати, вчера был погром в армянском квартале, ты слышала? Кажется, это дело рук басилов. Или хазар… Храни нас, Бог Израиля, не лишай нас заступничества твоего!

– Да сохранит и одарит нас Всемилосердный! – несколько раз скорбно кивнула остроносой головой, завернутой в золотые складки драгоценной ткани, Елисавета, да вдруг глухо застонала сквозь сомкнутые зубы.

На одутловатом малоподвижном лице Мазалту обозначилось удивление. Чтобы чем-то объяснить свою невольную выходку Елисавета тяжко вздохнула, возведя очи, густо подмалеванные темно-фиалклвой краской, горе, сказала «ох-ох-ох», и когда с полных красивых губ подруги с кисточками черных волосков по краям уже готов был сорваться вопрос, круто переменила свой настрой. Она звонко и как всегда несколько неестественно рассмеялась:

– Ну что мы все о грустном. Мазя, едем на Большую площадь.

– Какой-то праздник? – обыкновенным своим равнодушием встретила Мазалту прилив возбуждения, овладевший подружкой. – Золотко, я ведь это не люблю.

– Ну это ты как хочешь, - игриво щурилась Елисавета, давая тем самым понять, что ей известна какая-то необыкновенная тайна. – Можешь не ехать. Но-о… Не понимаю, как это ты, моя прелесть, посвященная во все слухи, не знаешь, что сегодня будет объявлено о том… - Она нарочно тянула слова: - Будет объявлено о начале строительства храма Соломона.

– Ах, это… - насмешливо хрюкнула Мазалту. – Ну, пусть объявляют.

– Да? – не прекращала осыпать подругу многозначительными взглядами Елисавета. – Но ты, похоже, не знаешь, что ради этого с Острова прибудут и каган и мэлэх.

– Да ну! – в один миг лицо толстухи заблестело. – Врут, может…

– Я говорю: думай, как хочешь. А только стражи всякой, и на конях, и так, от пристани по всему городу… не сосчитать. Собирайся. Я специально из-за этого к тебе заехала. Давай, вставай. А то все лучшие места займут. Поехали, там стольких увидишь… Там всех увидишь!

– Ох, я и не знаю… - разволновалась Мазалту. – Ну ладно. Тогда я сейчас детей соберу.

Елисавета поморщилась, не сумев совладать с собой:

– Какие дети, Мазя? Мы едем немного развлечься.

– Хорошо, тогда я возьму только Якова, Завулона, Ханукку и Хавачку.

– Ну давай уже. Давай так… - с напряжением преодолевая досаду и позывы к чесанию, махнула рукой Елисавета, вскочила на ноги.

– Так подожди. Я же скажу приготовить повозку.

– О-о! Рыбонька, - начинала почти открыто стервенеть Елисавета, - сядете в мою.

– Ну что ты! – замахала та толстомясыми руками, как и у подруги в многоценных кольцах и браслетах. – У тебя же открытая повозка! Муж вот вернется из Баланджара, как узнает, что я через весь город в открытой повозке ехала, - он меня убьет.

Кожа на лице Елисаветы, припорошенная рисовой мукой, подкрашенной в розоватый цвет, задергалась.

– Мазя! – когда же морщины на ее лбу и щеках обрели успокоение, они сложились в какую-то потешно торжественную гримасу, которую тут же поддержал такой же выспренний голос.
– Самое ценное в этой стране, где наш народ получил от Бога господство над всеми народами – это свобода. Понятно, наша свобода. А ты ведешь себя как… как какая-то грязная исмаильтянка. Что это за отрыжка прошлого?! На площади ты ведь все равно вылезешь из своей коробки. Не унижайся, ты не рабыня.