— А как же дорогу переходил?

— Ну, я до перекрёстка дошёл, слышу, что машины одна за другой. У первого перехода попросил людей перевести меня. Потом шёл, цепляясь за ограду моста. Потом был второй перекрёсток, на котором не было людей. Я увидел шевелящееся желтоё пятно — это был пуленепробиваемый фартук постового милиционера. Я понял, что это мент в переднике таком стоит светящемся зелёном. Я подошёл к нему, ощупал его, чувствую, что вот у него и палочка есть.

— И он дал тебе себя ощупать?

— Ну, он удивился, наверное. Но я у него спросил: «Вы мент?». И он мне ответил: «Ну да, я мент. А ты чего, не видишь, да? Вот я сейчас тебя палкой отдубасю — то! Чего тебе надо?». «Я ослеп. Не вижу ничего. Переведи меня, пожалуйста, через дорогу!». И он взял меня за руку и перевёл меня через дорогу. Спросил, может до дому меня довести. Но там то я уж сам справился, сам дошёл…

Я взяла слепого Влада к себе на диван, пока он не восстановит свои зрачки.

Вместо дня рожденья пришлось весь день писать тексты, потом сидеть в ложе на спектакле 4 часа. Ох уж эти «Три сестры»!

Слепенький Владик отхрюкивался на моём диванчике, мне очень хотелось гостей, подарков, наликёриться и накушаться сластей. А я сидела трезвая, одинокая, во тьме хладной ложи, с хладной своей рожей, передо мной на сцене прыгали хорошенькие три сестры, но с ними нельзя было попрыгать по сцене.

Эти «три сестры» и сватья их Наталья так крутились на сцене, будто из моей души выпрыгнули три грации и сестра их муза Талия, вынулись из души и выпорхнули на сцену, оставив меня опустошённой и скучной в тёмном углу. Вообще сёстры Кутеповы — очень очаровательны, у них такие русские народные красивые лица, беленькие они такие, пушистоволосые, деревенские красавицы с флёром романтизма и городской одухотворённости. Такие хорошенькие женские типы рождаются где-то там, в волжских полях, среди цветущего льна и колышущихся колосьев, такие лица в Питере не бывают.

Театр — это странный вид искусства. На сцену лезут те, кому хочется патологически, чтобы их любило больше человек, чем положено. И вот они красуются и так и сяк, выставляют напоказ свои тела и души, пытаются ухватить за жабры, уцепить, соблазнить, очаровать, обездвижить. Агрессивное искусство. Оно мне так нравилось в подростковом возрасте, в юности! Как пример виртуозного владения своим телом, с которым в том возрасте не знаешь, что делать. Погреться у чужого камелька, подышать чужим жаром и шармом. Но сейчас, в 21 веке — это странно всё. Этот физический контакт, эти живые, не виртуальные белковые тела, которые перед тобой в реальном времени переживают какие-то телесно проявляющиеся страсти. Это очень странно и неловко, стыдно, что они так выкладываются. Это анахронизм какой-то, это цирк со зверями и гладиаторами. Такое искусство должно стоить очень дорого. Оно, кстати, круче, чем балет или опера, так как в опере или балете можно спрятаться за отработанные движения и приёмы. Театр же возможен, только если актёр жаром делится всерьёз, иначе получится пошлость.

В-общем, я заснула на спектакле. Рефлексы сработали. Темно, тепло, мягко, душно и уютно. Я заснула в своей ложе так, что даже захрапела. Я понимала порой, что сплю и всхрапываю, но ничего не могла с собой сделать. Сквозь приподымаемые чудовищным усилием веки я видела хорошеньких Кутеповых как сказочный сон. Я уже стала вытягиваться и искать подушку головой, а ногами нащупывать спинку дивана. Один раз я так сильно захрапела, что сама же себя и пробудила. Словно молния прыснула мне в мозг, я строго посмотрела вокруг себя. Сзади на меня с ужасом смотрела тринадцатилетняя девочка, пришедшая в театр с мамой и увлечённая сценой. Я скрючилась, зажала голову руками, как бы в глубоком сопереживании трём долбанным сёстрам.

В конце гром аплодисментов стряхнул с меня сонный морок, я помчалась домой.

Пока меня не было, Влад вдруг почувствовал, что уже стал различать побольше световых пятен и пошёл за сиренью для меня. Когда вернулся — в руках у него были огромные куски оторванных цветущих деревьев — сирень, акация, рябина. Он ползал за железной дорогой, где цветы на кустах — определял по запаху, обращался к местным аборигенам за помощью, чтобы они указали, где есть цветы на ветках. Его «веник», как он его назвал, пришлось поставить в огромное ведро с водой. Кстати, хорошо стоит — цветы распускаются по очереди. Супер! Такого мне ещё никто не дарил!

Владик не пьёт уже год. Это удивительное чудо из всех чудес. От Владика больше не воняет пивом «Охота». Владик не тратит чудовищные деньги на алкоголь.

Впрочем, он всё врал. Просто когда он пил, он мало ел. Можно не есть, но пить. Можно не есть, но много денег тратить на лекарства, связанные с болезнями, вызванными неправильным вскармливанием своего биоробота. А можно просто не лениться, и питаться правильно. Это мало кто делает. Все ленятся. Еду через рот заменяют алкоголем через рот, или таблетками через рот, или дымом через нос, или наркотиками через вену.

Зато Влад теперь вообще не работает. Раньше он работал то на одном месте, то на другом, у него много было идей, как заработать бабосиков. Теперь у него нет таких идей. Мегера Фёдоровна, братец его Лёша и я — мы все смотрим на Владика как на выздоравливающего после тяжелейшей болезни! Это ж человек беспробудно пил 20 лет, ежедневно пил, убивал и укрощал своё разнузданное, чересчур сильное тело веригами спирта и курева! Это ж другой на его месте б давно б сдох! Или маялся бы циррозом печени. Или почки бы поотваливались. А могучему рыцарю, совершенному человечищу Владику всё по фиг! Мы все в восторге от того, что Влад не пьёт. Влад теперь не красномордый упырь, а такой бледноватый благородный чел. То, что он не работает — ну так поправляется после тяжёлой, почти неизлечимой болезни. Процесс долог. Когда Влад жалуется на слабость и депрессию, врачи ему говорят: «Ты, брат, сколько лет пил? Теперь столько же лет надо, чтобы стать опять нормальным человеком!». Мегера Фёдоровна кормит Влада, денег она от него не требует. На работу она его гонит, но не сильно.