Она ехала в Ист Неп по мокрым дорожкам между изгородями, из-под колес летели брызги. Облака у нее над головой были густые, низкие и бесформенные, сеявшийся сквозь них бледный свет ей не льстил. В зеркале заднего вида отражалось ее лицо, бескровное и помятое. Она поставила машину во дворе конюшни и поднялась в офис.

— У вас все хорошо? — заботливо спросил Мунро. — Вы что-то осунулись.

— Я плохо спала. Я… — она заговорила более твердо. — …Я думаю, вам нужно знать, что Джон опять здесь. Пробудет у меня несколько дней.

— А-а. Очень хорошо. — В мягкой вежливой улыбке Мунро угадывался вопрос: как он?

— Ему гораздо лучше. Знаете, я подумала, что если он снова встретится с этими рабочими…

— Я позабочусь, чтобы всех предупредили.

— Он будет гулять и все такое.

В офисе было слишком тепло и слишком много света. Хоуп почувствовала, как сонливость волной накатывает на нее. Ей захотелось лечь на деревянный пол и закрыть глаза.

— Вы уже решили что-нибудь насчет работы? — осторожно спросил Мунро. — Я имею в виду… — Он не стал уточнять, что именно, его лепет был робким, в неявной форме извинением за то, что он решился, и, возможно, некстати, задать вопрос.

На самом деле Хоуп толком и не думала о его предложении, но тут мгновенно ответила: «Да, да. Решила. Я с удовольствием ее продолжу».

Радость Мунро была трогательной.

— Прекрасно, — сказал он. — Да, да, от этого ненастный день становится светлее. — Он продолжал деликатно и витиевато выражать свое удовольствие, но Хоуп его почти не слушала. Она была поглощена вопросом, с какой стати внезапно приговорила себя к работе в Непе до конца будущего лета. Ответ мог быть только один.

Она провела несколько часов, работая как зверь в промокшем лесу, который ей предстояло описать. Дождь зачастил, и весь окружавший ее мир представлял собой вариации на тему воды: земля и вода, деревья и вода, воздух и вода. Через несколько часов после полудня опустился туман, и она решила, что пора домой. Ей нужно поработать с бумагами. И, может быть, она пораньше ляжет спать. Но тут же сообразила, что ее постель занята.

Она поставила машину возле коттеджа. Во всех окнах горел свет, ее проигрыватель был включен на полную громкость. Она вошла с черного входа, сбросила у двери свою тяжелую влажную куртку и непромокаемые брюки, рывком скинула с ног резиновые сапоги.

— Привет, это я, — она постаралась, чтобы голос звучал как можно бодрее.

Кухня напоминала пейзаж после битвы. Тарелки и кастрюли громоздились в раковине. На хлебной доске, возле уродливо обкромсанной буханки, стояла открытая, пустая жестянка из-под тунца.

В гостиной было сине от табачного дыма. Джон сидел за столом, заваленным книгами и бумагами. У его локтя поблескивала полупустая бутылка красного вина. На тарелке, грозившей свалиться с ручки дивана, подсыхало несколько макаронин. Увидев Хоуп, он встал из-за стола, подошел к ней, поцеловал в щеку.

— Вид у тебя окоченевший, — сказал он, скинул газету с кресла и рывком пододвинул его к огню. Она послушно села, чувствуя, как у нее от гнева раздуваются ноздри.

— Потрясающий день, — сказал он. — Просто блеск.

— В каком смысле?

— В смысле работы. Темпы — как на пожаре. Выпьешь?

— Мне казалось, тебе не следует пить, когда ты принимаешь это свое лекарство. Литий.

— Бокал-другой не в счет. Ну как?

— Плесни на дно. — Она взяла у него бокал.

— Действительно блеск, — повторил он, словно ему самому не верилось.

— Чем ты занимался?

— Топологией. В основном. Накрытия. Очень интересно.

— Что… Что ты ел на ленч?

— Сварганил себе что-то из спагетти, тунца и сыра. И съел все подчистую. Я умирал с голоду.

Хоуп достала из корзины последнее полено, швырнула в огонь. Она с отвращением прихлебывала вино. Пить ей не хотелось, не то время дня, но она думала, что спиртное поможет ей немного успокоиться. Ей нужно было выбросить из головы все мелочные, эгоистические неудовольствия: беспорядок, еду, захват ее пространства, только потом она сможет поговорить с ним.

— Я беседовала с Мунро сегодня.

— Кто это?

Она объяснила. Объяснила, что ей предложили продолжить работу, нужно заняться заливными лугами и холмистыми пастбищами.

— И что ты ответила? — спросил Джон.

— Я сказала «да».

Секунду-другую он обдумывал ее слова, кивал головой. «Прекрасно. Хорошая мысль. Я и забыл, как мне здесь нравилось».

— Джон, да пойми же ты!

— Тише!.. Боже правый! — Вид у него стал недоумевающий и обиженный.