И вот перед нами некий Пьер Ферма, живший в XVII веке государственный служащий, чьим хобби была математика. Он задался вопросом, может ли выполняться подобное соотношение, если степень, в которую возводят числа, выше 2. То есть выполнимо ли равенство: х 3+ у 3= z 3? Ответ — нет. Равенство не выполнялось и при более высоких степенях. И он сформулировал свою Великую теорему. Не существует положительных целых чисел, для которых при N > 2 выполняется равенство: х'' + у'' = z''.

Четыре столетия никто не мог ни доказать, ни опровергнуть Великую теорему Ферма, причем проверили все числа и степени от 3 до 125000. Самое поразительное, что Ферма в конце жизни сообщил: да, у него есть доказательство, которого, однако, после его смерти в бумагах так и не нашли. Что мне нравится в теореме Ферма, это то, что она принадлежит к числу утверждений о нашем мире, истинность которых почти несомненна, которые никто не станет опровергать, но которые в конечном счете мы строго доказать не можем.

Хоуп с трудом брела по росистому лугу к живой изгороди. Было восемь утра, и серый пронизывающий морской туман покрывал холмистые пастбища, тянувшиеся вдоль побережья в этой части Дорсета. Она сверилась с картой, чтобы убедиться, что находится в нужном месте, и свернула к углу изгороди. Дойдя до нее, зацепила конец рулетки за торчавший наружу сучок боярышника и раскрутила ее на тридцать метров. Изгородь была широкая, не меньше шести футов в основании, и росла на небольшом валу. На первый взгляд она казалась древней, а в этом случае, подумала Хоуп, есть смысл применить ее методику датировки. Она медленно прошла вдоль изгороди. В основном боярышник, но попадалось немало бузины и терновника. При более внимательном осмотре она обнаружила клен, кизил и на протяжении тех же тридцати метров небольшое вкрапление остролиста. Она отметила это на карте и в записной книжке. Шесть пород на протяжении тридцати метров: по ее теории, этой шпалере должно быть около шестисот лет. Она взяла небольшой образец почвы для геолога, потом бегло посмотрела, нет ли здесь вдобавок и ежевики, но ее не было. Затем села на приступку и сделала более подробные записи.

Когда Хоуп приступила к работе, исследование имения Неп продвинулось уже достаточно далеко. Большая часть археологической работы была завершена: могильники, загон для оленей, кельтская система землепользования — все это было тщательно исследовано, описано и зафиксировано на картах. Но эколог, вначале занимавшийся шпалерами и лесными массивами, по каким-то причинам уволился, потому и открылась вакансия, и Хоуп, заступив на его место, обнаружила столько неточностей и противоречий в его оценках, что ей, как она объяснила Мунро, пришлось все начать сначала. То есть объем работы у нее стал куда больше предусмотренного контрактом, но она была все время занята и за это благодарила судьбу.

Ее собственный подход к проблеме датировки основывался на найденной ею формуле: одному виду кустарника соответствует одна сотня лет. Она проверила эту формулу на множестве шпалер, чей возраст был известен (самая ранняя из подробных карт имения была вычерчена в 1565 году); ее метод оказался на удивление точным, с незначительной погрешностью. Уверившись в нем, она стала применять его к датировке еще не обозначенных на карте изгородей и обнаружила, что среди них куда больше средневековых, чем можно было ожидать. Она выявила следы феодальной и саксонской системы использования угодий в местах, которые прежде считались огороженными пастбищами XVIII века. История здешнего ландшафта оказалась куда более сложной, чем предполагалось, и ее можно было более подробно восстановить. В результате работы Хоуп к разряду базовых были отнесены еще 147 шпалер. На повседневном языке это означало, что они древнего происхождения, представляют серьезный исторический интерес и должны быть сохранены любой ценой.

Не без удивления Хоуп обнаружила, что совершенно поглощена своей работой, она никогда бы не подумала, что такое возможно. Да, работа эта была рутинной и требовала методичности, но эти рутинность и методичность приносили ей удовлетворение, поскольку позволяли делать ясные и неоспоримые выводы.

Другим преимуществом ее работы было то, что все дневные часы она проводила на свежем воздухе, бродила по лугам и холмам в любую погоду. За те недели, что она провела здесь, она похудела — потеряла в весе почти стон — и заметно окрепла. Она уже заканчивала классификацию живых изгородей, и Мунро торопил ее приступить к исследованию многочисленных лесов и рощиц.

Ей и самой не терпелось начать. Она едва не забыла об этой грани своей личности: о жажде применять свои знания и торжествовать, добившись результатов. Именно к этому она себя готовила, для этого получала образование. Перед ней ставились задачи, и она находила способы их решить. Если это ее свойство не было востребовано или не находило применения, то оказывалось забытым. В ее представление о себе оно не вписывалось. Другая Хоуп Клиавотер, своевольная и чувственная, стремилась переиграть, отодвинуть на второй план ее как профессионального ученого.

Теперь, когда она снова работала, она наслаждалась неукоснительной строгостью своего подхода к делу, непоколебимым постоянством в применении методик и очевидным успехом своих экспериментов, она смаковала это чувство. Ее труд давал неоспоримые конкретные результаты. Пускай малозаметные, местного значения, но она все же добавляла несколько песчинок к тому холму, каким являлась вся сумма человеческих знаний. Она выявляла особенности английского ландшафта, прежде неизвестные или незамеченные, и — это доставляло ей больше всего удовольствия — она могла доказать свою правоту.