Во дворе Замка прибывших встретил Анджей, уже несколько дней как прибывший в Заслав из стольного града. Он выбежал на крыльцо, радостно улыбаясь, бросился к саням, заметив в них широкоплечую фигуру отца.

— Тата! Пан отец! — а потом так же просиял, заметив, что женщина, поднявшая голову с груди пана ордината, была его матерью, воскликнул чуть удивленно, но не менее радостно. — Мама? Мама! Ты приехала погостить? Сколько дней ты пробудешь?

— Твоя мама приехала навсегда, Андрусь, — ответил Владислав на его вопросы. — И никогда боле не уедет из Заслава.

Как же согрели эти слова душу Ксении! Навсегда. Она приехала в Заслав, чтобы никогда боле не уехать отсюда, чтобы остаток своих дней провести рядом с любимым и детьми, которые у них есть и будут.

Именно они помогали ей в те моменты, когда в ее душу заползала тень страха перед тем, что ей предстоит сделать. Суеверная, Ксения до дрожи боялась того дня, который сама себе определила для перехода из новой жизни в иную, в которую должна была ступить тут же, как приехала сюда, в эти земли. И даже платье из шелка цвета кости, в котором ей предстояло ступить под своды костела, искусно расшитое золотыми нитями и жемчугом, не вызывало улыбки на ее губах. Оно привело бы ее непременно в восторг, не тревожь ее темные думы о будущем, но ныне только одна мысль кружилась в ее голове. И даже весть о том, что пани Эльжбета родила в ночь на Иосифа дитя женского пола, маленькую ласточку-дочку для Ежи, только на короткое время смогла унять ее тоску и страхи. Ксения, как могла гнала от себя их, и это удавалось ей днями, которые она проводила с Владиславом или Анджеем. Но ночами, когда Владислав удалялся в свои покои, и она оставалась одна, они наваливались на нее с удвоенной силой, гоня от нее сон.

Это сразу же заметил епископ, прибывший в Замок, чтобы провести венчальный обряд. В тот же вечер, как прибыл в Заслав, он послал за Ксенией слугу, настаивая на том, что желает видеть пани.

— Пани боится за спасение души своей, верно? — без предисловий начал он разговор, беря в свои ладони холодные руки Ксении. — Неужто снова страхам уступишь? Неужто сомнениям душу отдашь?

— Коли б было так, отказалась от крещения латинянского, — ответила резко Ксения, и бискуп улыбнулся, узнавая ту пани, что была ему лучше знакома, которой он и желал видеть Ксению.

— Я ведаю, что сказали тебе. Что переходя в закон римский, ты душу свою ввергаешь в грех, что и не искупить вовеки веков. Да только, милая моя девочка, думала ли ты о сути крещения, слышала ли отца Макария, когда тот тебе о нем говорил? О том, что принимая веру, ты снимаешь с себя все грехи, что на душе твоей были до того? — она подняла на него глаза, вспыхнувшие надеждой, и он улыбнулся. — Credo in remissionem peccatorum {2}, не забывай о том. Завтра ты ступишь в новую жизнь свою без единого греха на душе. Отчего не спросила о сомнениях своих отца Макария? Не можешь оставить предубеждение к нему? Помнишь ту неприязнь, с которой тот встретил тебя? Если так, то я пришлю тебе духовника иного, негоже в грехах отчет давать да совета просить у того, к кому не лежит душа. А ныне спрашивай… вижу по глазам, что вопросов много есть ко мне, как лицу духовному.

Они проговорили всю ночь, но именно эта ночь помогла Ксении наутро с легкой душой принять новое имя и надеть на шею новое, совсем непривычное распятие на тонкой золотой цепочке. Бискуп настоял на том, чтобы крещение провели в небольшой каплице {3}Заславского замка, дабы избежать ненужных шепотков, укрыть это событие от любопытных глаз и ушей.

Чуть дрожа от волнения и легкого страха, все еще тлевшего в душе, ступила Ксения в эту небольшую залу с алтарем и расписными стенами с сюжетами из Заветов. Даже глаза на миг прикрыла, опасаясь, что с ней случится падучая, как пугала ее когда-то мамка Евпраксия, показывая на крест храма римской веры в Москве. «Доброго верующего падучая хватит, коли порог латинянской церквы ступит!». А может, ее била от дрожь от холода, что прошелся по ее телу, легко проникнув через тонкое полотно белой рубахи, в которую была облачена она.

— Kyrie, eleison. Kyrie, eleison. Christe eleison. Christe, eleison {4}, - начал епископ обряд крещения, и Ксения замерла, глядя в глаза нарисованной на стене Богоматери, что смотрела на нее с нежной улыбкой на губах, словно подбадривая. А потом вдруг почувствовала легкое касание ладони к спине, чуть ниже лопатки сквозь тонкое полотно. То Владислав, мимолетно коснувшись ее, тайком от всех, кто был в каплице на крещении, словно сил ей придал. Побежало тепло по телу, ушла дрожь, и тут же вспомнились слова, что должна была повторять за епископом.

— Credo in Deum, Patrem omnipotentem, creatorem caeli et terrae. Et in Iesum Christum, Filium eius unicum, Dominum nostrum {5}, - шептала она, слыша только голос Владислава среди прочих, что раздавались в каплице. И вздрогнула после только дважды: когда холодная вода пролилась на голову, потекла тонкими струйками по волосам и когда епископ крест начертил елеем на ее челе, символизируя, что отныне она новое имя носить будет — Катаржина.

— Ты умница, — прошептал ей после прямо в ухо Владислав, накидывая на плечи плащ, чтобы холод более не беспокоил ее, целуя в волосы. — Касенька моя…

И от этого «Касенька», от горячего дыхания, что коснулось кожи, вдруг пришла уверенность в правильности шага, что сделала ныне, забыла, что распятие — из золота, с мелкими яхонтами по всему кресту — иное, латинянское на груди. Она осталась той же, что и была, приняв другую веру, читая молитву на чужом языке, назвавшись иным именем. И самое важное для ныне было только одно — что отныне никому ни под силу разлучить ее с ним, тем, кто следующим весенним днем ждал ее на ступенях костела.

Она на всю жизнь запомнит Владислава таким, каким увидела в день их свадьбы у костела. Он не смог ждать ее на ступенях, и едва ее небольшой кортеж показался на узкой улочке, что к площади вела, как сбежал он навстречу ее белой лошадке под рев толпы горожан и холопов, что пришли к костелу поглядеть на свадьбу пана ордината.