Исполнявший роль учителя юный баритон поднял руку:

— Господин Брехт, пожалуйста, могу я добавить? Самопожертвование необходимо, особенно в наши трудные времена.

— Ты так считаешь? — спросил Брехт.

— Да, считаю.

— И под самопожертвованием ты понимаешь оправданную жертвенность? Ты думаешь, что мальчик был вправе отобрать у себя жизнь просто потому, что он считал себя обузой для всех?

— Да, я так думаю. Кроме того, это же древний обычай.

Вайль что-то записывал в блокноте.

Аль-Серрас прошептал мне:

— Я слышал, что в Берлине можно все, но не знал, что это означает. Они берут драматическую историю и превращают ее в идиотскую.

Кларнетист, два хориста и девушки, игравшие одна на фисгармонии, другая на лютне, поддержали парня. Единодушие по этой позиции нарастало: даже один из скрипачей изменил надписи на своей табличке «Кровожадный» и присоединился к тем, кто расценил поступок главного героя высокоморальным и заслуживающим преклонения.

Брехт нервно поглаживал ладонью кончики своих коротких щетинистых волос. Вайль вздохнул:

— Возможно, нам придется внести изменения.

Позже, в кафе, Авива спросила:

— Вы тоже считаете, что эта первая репетиция не совсем удалась? — Чтобы снять шляпку, она вынула булавки, крепившие ее к волосам, и предстала перед нами в блеске своих восхитительных завитков.

— Они играли потрясающе, — начал я и протянул руку к ее волосам, так мне захотелось погладить ее по голове, но она уже отвернулась, и моя рука на мгновение зависла в воздухе, прежде чем я спрятал ее под стол, уставленный тарелками недоеденных блюд: угря в растительном соусе, зеленой фасоли, корнишонов и булочек.

Дыхание Аль-Серраса отдавало маринованной селедкой, когда он наклонился к нам обоим:

— У вас появляются проблемы, когда вы начинаете использовать музыкальный театр как рупор. Это похоже на детскую игру в испорченный телефон: сообщение приходит к последнему участнику в совершенно искаженном виде.

— Но эта пьеса далеко не так примитивна в оригинале, — сказала Авива. — Она заканчивается духовным воскрешением мальчика. А Брехт убрал этот финал.

Аль-Серрас проворчал:

— Он обязан был это сделать, я так понимаю.

— Что ты имеешь в виду? — Я-то как раз не понимал.

— Он — марксист. А это отказ от религии. Он оставил только те места, где мать беспокоится об одежде и еде для сына. Ведь это о капитале и труде, не так ли?

— Он выбросил слишком много, — сказала Авива каким-то извиняющимся тоном. Я подтолкнул к ней тарелку, но она даже не взглянула на нее, а предпочла опустошить свой стакан. — Я говорила на репетиции с Элизабет Хауптман, его ассистентом. Она сделала свой перевод этой пьесы на немецкий. Так там больная мать говорит сыну… — Авива замялась.

— Продолжай, продолжай, — подбодрил ее я. — Так о чем там речь?

Она засмеялась:

— Не важно.

— Нет уж, будь добра, хоть в двух словах.

Она выпрямилась на стуле, собираясь с мыслями:

— Она сказала: «Если ты и отсутствовал в моих думах и не стоял перед глазами, то не дольше, чем испаряется капля росы…»

Она не в силах была сдержать свои чувства, ее глаза расширились, потемнели и наполнились слезами. Я оглянулся в поисках салфетки.

Аль-Серрас фыркнул:

— Не дольше, чем испаряется капля росы? Боже мой. Такая работа идеально подходит тебе, дорогуша.

До поздней ночи мы проговорили о «Человеке, который всегда говорил „да“». Авива поддерживала Вайля и Брехта, которые объявили на репетиции, что продолжат работу над оперой, внеся в нее изменения, предложенные школьниками. Они по возможности уберут картины мученичества и введут дополнительные детали, что сделает «древний обычай» более здравым и приемлемым. И прежде всего вынужденное самоубийство мальчика станет менее жестоким актом, хотя аудитория в финале должна, по их задумке, оцепенеть от ужаса. Кроме того, присутствовала еще одна сложность: главное, что авторы предлагали зрителям, — это задуматься, но их беспокоило, что большинство студентов и школьников могут, особо не раздумывая, согласится с этим «да», что только усилит авторитарные тенденции, которым создатели оперы надеялись бросить вызов.

Авива объясняла:

— Брехт уже говорит о написании контрпьесы, своего рода параллельного продукта — «Ниспровергатель», — чтобы обозначить свой замысел более четко.

Аль-Серрас презрительно улыбнулся:

— Ниспровергатель. Соглашатель.

— А что на этот счет думает Вайль? — спросил я.

— Что музыка сама за себя говорит. И нет необходимости в каких-либо дополнительных текстах.

Аль-Серрас поднял свой стакан:

— Слышу, слышу.