— Мадрид, наш следующий пункт назначения, на северо-востоке. Компас еще работает. Видите? Я никогда не потеряюсь. Настоящий человек всегда знает, куда он идет, что он делает и почему.

Он оттолкнул меня от стены, возле которой я стоял. Следуя интуиции, я направился к воротам арены, через которые прошло так много людей. Но он заставил меня повернуть обратно. Я шагал, ожидая выстрела в спину, который свалит меня с ног, как это было с женщиной на площади несколько месяцев назад.

В отличие от Франко я не знал, куда иду, но инстинкт самосохранения подсказал, что надо просто идти вперед. Через час я оказался на окраине города. Чуть позже, в тот же день, я сидел в поезде, направлявшемся на восток по южной кромке националистической территории к одному из немногих оставшихся в руках республиканцев анклавов — Барселоне.

Город выглядел странно, словно вывернутый наизнанку. В середине торговых улиц были навалены мешки с песком, возле которых стояли плетеные кресла и деревянные кресла-качалки. Сновали люди с булыжниками в руках — шло сооружение баррикад.

Но единства действий у защитников Барселоны не было. Разные группировки боролись друг с другом: анархисты против сталинистов, сталинисты против троцкистов, солдаты и штурмовая гвардия против неофициальной милиции. Город сдался еще до того, как им овладели франкисты. Но я застал его в состоянии умеренной взъерошенности, еще не потерявшим надежду. Мало кто из жителей Барселоны видел то, что довелось видеть мне: бомбардировщики, расстреливающие безоружных людей с бреющего полета, арены для боя быков, превращенные в места казни. Позднее все это придет и сюда.

Я продумал план отъезда из Барселоны. Но прежде чем приступить к его осуществлению, нанял автомашину, которая отвезла меня на юг, в Кампо-Секо. Пока водитель, ждавший на улице, ворчал по поводу дороговизны бензина, причитая, что я мало ему заплатил, я вскарабкался по лестнице родного дома. В гостиной обнялся с сестрой и ее сыном Энриком, который так вырос, что я не узнал его, и матерью. Она стала сильно сутулиться: для того чтобы посмотреть мне в глаза, ей пришлось задрать голову, что привело ее в смущение.

Мы вчетвером обменялись новостями. Я описал улицы Барселоны. Они рассказали о нехватке продуктов. При этом они невольно заглядывали мне за спину, словно я прятал там подарки. Но я не привез ничего, кроме приглашения. Я надеялся, что родственники отправятся вместе со мной во Францию. Но племяннику понадобилось куда-то отлучиться, и он, извинившись, ушел. Луиза, приглаживая первые седые волосы на старомодной короткой стрижке, больше беспокоилась о рисе, который оставила вариться на кухне. Маму же больше всего волновало, сумею ли я перетащить от балконной двери к обеденному столу тяжелое кресло. Я справился с этой задачей, физически ощущая, как утекает бесценное время.

Они хотели, чтобы я остался обедать.

— Ты не приехал на похороны Тии, — с упреком сказала мать. Я знал, что старшая сестра моего отца скончалась год назад.

— Я не мог. Нас разделяло полстраны…

Ее не интересовали мои извинения. Она принялась считать стоящие у стола стулья.

— Мам, оставь стулья в покое. Послушай. Я говорил вам о Франции…

Она снова начала пересчитывать стулья.

— Стульев достаточно, — сказал я. — Нас всего четверо: ты, я, Луиза и Энрик. Только четверо. И мне стул не нужен. К тому же скоро может случиться так, что стулья вообще никому не будут нужны. Пожалуйста, выслушай меня.

Она побрела в сторону кухни. Я бросился за ней, схватил еще один стул и потащил его в гостиную.

— Луиза! — прокричал я в сторону кухни. — Иди сюда.

— Сейчас, только за рисом присмотрю, — ответила сестра.

— Ну хорошо. Мам, пойдем на кухню. Мне надо с вами поговорить.

Она потрепала меня по руке:

— Поговорим за обедом.

— Дело не ждет. У меня водитель на улице. Я не остаюсь на обед.

Через балконную дверь я слышал, как водитель вышел из машины и хлопнул дверцей. Затем чиркнула спичка. Вверх поплыл сигаретный дым — запах нетерпения. Я сказал, что мы спустимся с багажом через полчаса. Все четверо.

— Мама, ты должна понимать, что произойдет, когда националисты войдут в Барселону.

— Хорошо, — ответила она. — Барселона.

— Что ты имеешь в виду?

Она молчала, и я повысил голос:

— Что ты имела в виду, когда говорила: «Хорошо, Барселона»?

Она снова похлопала меня по руке:

— Это будет не самое худшее. Не беспокойся. Я хочу, чтобы ты женился, Фелю.

Наш разговор продолжался в той же манере, контрапунктом. Она обсуждала похороны, на которые я не явился, и мою предполагаемую женитьбу, а я убеждал ее в необходимости отъезда из Барселоны. Говорил, как мы поплывем на пароходе и будем жить в Париже… Еще чуть-чуть, чувствовал я, и голова у меня взорвется.

— А тебе известно, — вдруг строго проговорила она, — что церковное бракосочетание объявлено в Каталонии противозаконным? Республиканцы зашли слишком далеко.

Я согласился, что это чересчур. Но что было не чересчур? Ни один режим не обходится без заблуждений и злоупотреблений. Разве она не помнит Первую республику своей молодости, о которой всегда рассказывала?

— Она была совсем другая, — сказала она горько. — Она была прекрасной.

Луиза уловила чуть заметное напряжение в ее голосе.