По возвращении в отель Аль-Серрас шепнул Крайслеру:

— Что-то маэстро Деларго все время трет руки. Обычно он делает так перед приступом подагры.

Это встревожило нашего гестаповца. Он тут же позвонил портье и спросил, где можно достать черешню.

— Может, не стоило ему есть на обед креветки? — делано сокрушался Аль-Серрас.

— Он ел креветки? — поразился Крайслер. Лицо у него позеленело.

— Мы пытались его остановить, — виновато бормотал Аль-Серрас. — Но разве за ним уследишь?

Аль-Серрас выступал в своем репертуаре. Я не сразу понял, какую цель преследует эта дурацкая шутка. Догадался лишь тогда, когда Крайслер сорвался и убежал куда-то — как выяснилось, добывать для меня «лекарство». За вечер мне пришлось употребить три банки черешневого компота. С тех пор в рот не беру черешню.

Каждая очередная банка дарила нам около получаса свободы от нашего надзирателя. Мы сидели в номере Авивы. Я смотрел в окно, а они изучали карту, нарисованную на спичечном коробке, и штудировали карманный разговорник.

— Каисхо, —произнес Аль-Серрас.

— Каиско, — повторила Авива.

— Не «к»,а «х». Каисхо.Дальше. Сэр модус.

— Сэр модус.

— Нола эсатен да хори эскарас?

— Хусто, мне этого в жизни не запомнить!

— Ты должна уметь называть по-баскски хотя бы самые простые вещи.

— Да мы пробудем с ними всего пару дней! Пока не переберемся на португальское судно. Я могу вообще не разговаривать, — сказала Авива. — Только слушать.

— Хорошо. Но хотя бы одно слово ты должна выучить. Контус!

— Что оно значит?

— Берегись!

Когда Крайслер вернулся с третьей или четвертой банкой компота, Аль-Серрас вдруг сказал ему, что они с Авивой собираются пожениться.

— После концерта? — спросил Крайслер.

— Да, сразу.

— О, так вы сейчас в предвкушении медового месяца?

Авивы зарделась румянцем.

— Не позволите ли вы нам провести ночь в городе? — спросил Аль-Серрас.

Крайслер искренне огорчился:

— Уже слишком поздно. Все закрыто. Лучше завтра. Сразу после концерта. — Он улыбнулся. — После концерта сможете устроить себе романтический ужин вдвоем. Я раздобуду шампанское.

Это как нельзя лучше отвечало их — нашему — замыслу.

Крайслер снова ушел, и мы вернулись к обсуждению плана. Утром отправляемся на станцию, осмотрим доставленный рояль и под присмотром гестаповца проведем репетицию. Затем я объявлю, что моя подагра разыгралась не на шутку и я не могу играть. Аль-Серрас с Авивой внесут в программу изменения. После концерта они зайдут в отель, затем покинут его, якобы направляясь ужинать, а на самом деле — поспешат к дамбе. Когда стемнеет, включатся маяки-близнецы. Это и будет сигнал. Беглецы обогнут дамбу, спустятся вниз по античным ступеням к бухте и сядут в стоящую на якоре рыбачью лодку.

А я? Я с ними не пойду. Они горячо зазывали меня бежать с ними, но я наотрез отказался. Я останусь и подыграю им. Когда Крайслер заметит отсутствие Аль-Серраса и Авивы, я разделю с ним его тревогу и признаюсь, что слышал, как мои друзья собирались на пляж, чтобы поплавать при луне. Чуть позже какой-нибудь жандарм найдет на покрытых морскими водорослями прибрежных камнях брошенную одежду — мужские штаны и рубашку и женское платье. Тел утонувших отыскать не удастся. К полудню Гитлер будет на пути на восток, а Франко — на юг, и каждый местный жандарм с облегчением вздохнет, избавившись от агентов разведки двух стран. То, что утонули два артиста, вряд ли вызовет серьезную тревогу. Я пробуду здесь еще день, поброжу по кафе и ресторанам, пообщаюсь, если потребуется, с второстепенными официальными лицами, а 24 октября сяду в соответствии с билетом на поезд.

А вдруг Крайслер заподозрит неладное и потребует расследования? Ну и пусть себе расследуют. У меня было такое настроение, что меня это не волновало.

Мы с Аль-Серрасом жили в одном номере, Крайслер этажом ниже, по соседству с Авивой. Среди ночи меня разбудил шум. Звон бокалов, хлопанье двери. Я снова заснул, но спал недолго и пробудился оттого, что меня тряс Аль-Серрас.

— Она передумала, — прошептал он.

Чертыхнувшись про себя, я сел и включил бра.

— Выключи сейчас же!

— Если она расхотела выходить за тебя, то я не удивлен.

Он присел на край кровати, и пружины жалобно пискнули.

— Или это ты расхотел на ней жениться?

— Ничего я не расхотел. Кто-то же должен это сделать.

— Должен?

— Фелю, ты давно мог сделать ей предложение. И она бы его приняла. Но тебе не нужна нормальная жизнь. Даже если это спасет ее от гибели.

Я уставился в темноту: меня душил гнев. Я знал, что уже потерял Авиву. Как он смел дразнить меня жалкой искрой надежды?